Колыбельная

Усни, моя ляля.
С утра щеголяли
мы в розовеньких ползунках.
Мы на одеяле
в тенёчке гуляли,
и с ветки нам хвастался птах,
что август истает,
и наша простая
пустыня опять зацветёт,
что ночью болтает
луны запятая
о том, где попрятали мёд
смышлёные пчёлы.
А ветер весёлый
с магнолий срывал лепестки.
И слышалось соло
певца-богомола
и кошки соседской шажки.

А нам и не надо уставшего града с погодами ниже нуля,
туманных сюжетов на грязных манжетах от голого вдрызг короля,
а с ним – костюмера, страшнее химеры, романов, гурманов, горбов
на согнутых спинах, укусов крысиных и подлого слова любовь.

Как ветер полощет
полуденной рощи
отчаянные флюгера.
Что может быть проще:
единственный росчерк
упавшего с неба пера –
ни славы, ни денег,
лишь спящий младенец,
вздохнувший негромко «агу».
Мой свет и святыня
зацветшей пустыни.
Спи, девочка, я стерегу.

 

Нечитание стихов

«…и в этот день мы больше не читали…»
Д. Мережковский

Мы больше не читали в этот день.
Я звал её, я вёл её. Стелила,
взбивала, укрывала. Что чернила,
расплёсканные по столу, что сила,
влекущая  допить из всех бадей,

и рюмок, и стаканов – всё бледнело,
всё усыхало перед этой белой
крахмальною пустыней простыни.
Одни. Уже лишённые брони,

потерянной на подступах к соитью,
мы согревали и постель, и дом,
и город, говорящий, да, с трудом,
но всё ж – по-русски. И светилась нитью

накаливанья злая магистраль,
ревущая под окнами. Прощали
мы этот свет. И тот. На одеяле,
упавшем на пол, праздная мораль

давно спала, не слыша звуков дивных
большой любви. Как в разноцветных гривнах,
в листве осенней  плакал дальний парк.
Две пары рук счастливейшей из пар
искали худа, находили –  чудо,
а город, стар, зернист и сухопар,
так и не понял, видимо, откуда,

свалилось столько летнего тепла
ему на грудь. Иллюзия плыла
по улицам, под златом куполов
ещё дней десять после нашей встречи.
Любовь? Невыносимый зов полов?
Сложенье в столбик страстной устной речи?

Всё промелькнуло. Я теперь один.
Болит грудина, а из-под гардин
гудит сквозняк. И тромб воркует в вене.
Хочу в балет. Открыт Большой, поди.
Или вот-вот откроют. Настроенье,

ей-богу, есть. И деньги есть – купить
себе токсидо, пресловутый смокинг.
И женщина, на каблуках высоких,
в роскошном платье, золотая нить
запястье обвивает, обвивает…
И женщина, желанная, живая,
готовая со мной хоть на балет,
хоть след во след, а на балет – уж точно,
в мой пьяный бред, строптивый, полуночный,
замешанный на сладости вранья,
поверившая, потому – моя,
прилежно ждёт, не торопя, не хныча.

Всё дал мне бог, не поскупился нынче.
Но, вижу, – ухмыляется. Чего ж
ты, отче, ждал? Да, я и впрямь похож
на сына твоего, когда стихами
я населяю мир моей мечты –
жить бесконечно. Только вряд ли ты
пропитыми моими потрохами
побрезгуешь. Я у тебя в долгу,
ты дал мне много: неба, боли, тверди.
И честных денег – вон, лежат в конверте.
И женщину –  надежду на бессмертье.
Открыт Большой. Билеты есть на Верди.

Собрать всё вместе, боже, не могу.

 

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.1