Избранные стихи

 

птицы садятся на мой подоконник

глухо воркуют и ждут подаянья

я — одинокий иконопоклонник

кухня полна золотого сиянья.

 

если бы это подольше продлилось

если бы сны мои были светлее

если б судьба надо мной не глумилась

если б жениться на сказочной фее.

 

грохотом гулким судьба отвечала:

быть и тебе убиенну и мертву —

тщетно прослеживать первоначала.

кот за окошком преследует жертву.

 

кухонный мне полумрак остается

грубый коньяк да простая сигара

да временами Двурогий смеется:

ждет тебя, милый, загробная кара.

 

что же мне делать

ты скажешь: молиться

тихо лелеять любимые лица…

 

сколько же времени это продлится?

сколько еще силам тьмы веселиться?

 

* * *

 

бездомная собака Сара

ко мне пристала возле дома

сначала чуть не искусала —

лицо ей было незнакомо

 

но постепенно привязалась

хоть было нечего мне дать ей

и к ней почувствовал я жалость

со всей ее собачьей братьей

 

теперь едва лишь я приближусь

к хрущобе утонувшей в кленах

как непременно с ней увижусь

и — грусть в глазах ее зеленых

 

дам ей порой кусочек сыру

ей шкуру серую поглажу

потом войду в свою квартиру

сниму ботинки и поклажу

 

придется трижды вымыть с мылом

ее погладившие руки

брезгливо порывая с миром

собачьей черно-белой скуки

 

но возле дома вечерами

приятно если Сара встретит

и вновь печальными глазами

как теплый друг тебя приветит.

 

* * *

 

помнишь в крымском поселке однажды в июле: была жара

ну а я не забыл это все как будто было вчера

ты простыла вдруг и твоим лазаретом была гора

сигареты да местный портвейн — вот и все твои доктора

 

приютил нас под самой вершиной каменный грот

ночью вместо окна бывало ливень все льет и льет

ты меня разлюбила я был одинок и глядел с высот

на далекое море внизу и думал что все пройдет

 

и твоя простуда и твоя нелюбовь ко мне и твоя

молодая тоска и мечта уехать в иные края

но пока оставался вблизи тебя один только я

как нелепый спутник твоего замершего бытия

 

там внизу в поселке закупал я хлеб запасал воды

пьяного егеря обходил заметал следы

и все думал что нет на этом свете такой беды

чтобы нас погубила и в тупом раскаянье нет нужды

 

мы вступили с тобой давно во враждебный какой-то брак

вот начнет темнеть я открою видавший виды рюкзак

извлеку икону да помолюсь чтобы сгинул Враг

а потом наберу в близлежащем лесу для костра коряг

 

разведу огонь налью котелок разогрею чай

ты лежи себе в гроте высоко над морем лежи-мечтай

как найдешь себе парня и с ним убежишь от меня в китай

или в африку к неграм и где-нибудь обретешь с ним рай

 

а когда ты вернешься быть может спустя очень много лет

повидав всего, автостопом объехав весь этот свет

и увидишь вдруг что теперь ты одна и что друга нет

наберешь мой номер и снова скажешь: алло, привет…

 

* * *

 

я родился позже чем стали граждан свозить в гестапо

где над ними глумиться было дозволено вертухаям

и хожу я в храм над которым властен один лишь Папа

а на юбилеях не запретят мне сказать: лэхаим!

 

да и сам я на четверть еврей хоть везите меня в Освенцим

моя бабушка мать моей мамы была на все сто еврейка

но когда мне случается поболтать с современным немцем

я конечно молчу о былом величье третьего рейха

 

пусть еда моя некошерна и я не стремлюсь в Израиль

пусть смешон иудеям собрат склонившийся пред Распятьем —

но убитых собратьев своих — знаю их, не знаю ль —

поминаю всегда и прошу за их муки добром воздать им;

 

судия Господь фюреру и его слепой паранойе

ну а я и теперь как и прежде обычный служитель Бога

кто-то должен жить продолжая дело сие земное

что же братья мои пускай мне костел а вам синагога

 

вы молúтесь в ней ну а я в своем помяну вас храме

да избавит вас Бог от всех кровожадных безумных бестий —

но когда соберет нас Машиах не признанный прежде вами

за небесным столом мы припомним всех и пребудем вместе.

 

* * *

 

голубь сидит на карнизе и выпуклым глазом косится

через стекло на меня — я сижу за столом — и воркует

Муза сквозь пробки приедет ко мне, прямо к дому примчится

и у крыльца моего иномарку свою припаркует

 

но и теперь как всегда повстречаемся с ней не затем мы

чтобы валять дурака истязая смиренный компьютер

желтые в вазе стеклянной стоят на столе хризантемы

Муза придет чтобы призрачный демон меня не попутал

 

тихо войдет свои лодочки-туфли оставит в прихожей

с мягкой улыбкой присядет на кухонную табуретку

может тогда мне на миг приоткроется промысел Божий:

дух мой покинет на миг эту глупую серую клетку

 

и воспарит словно голубь туда где все беды забыты

где ни к чему в сундуке сберегать от сограждан валюту

где не крадут дорогие фамильные с кладбища плиты

где приобщит меня Бог к тишине и простому уюту

 

где позабуду я эту земную нелепую муку —

Муза тем временем молча покурит и чаю напьется

я до машины ее провожу, поцелую ей руку

Муза умчится и может теперь никогда не вернется…

 

* * *

 

…три пустобрёха лают во дворе

бездомных грязных глупых пустобрёха

кончается какая-то эпоха

вот в этом предстоящем сентябре

 

возьму гитару старую свою

сыграю кое-как этюд Шопена

минувшее припомню постепенно

и песенку про что-нибудь спою

 

про Маленького Принца, про жену

которую увел я у другого

и все что было в жизни дорогого

неторопливо в песнях вспомяну

 

и выйду покурить во двор, а там

всё те же пустобрёхи просят снеди

всё так же пиво пьют мои соседи

и голуби мерещатся котам…

 

 

ФАНТАЗИИ

 

1.

 

По сторонам шоссе — высокие леса.

Бодлер боялся их и сравнивал с собором,-

Их ветер вынудил к серьёзным разговорам,

А я, пуская дым, кручу два колеса.

 

О чём-то сосны философствуют в бору,

Глухой хард-рок машин их спор сопровождает,

И с точки зренья мха деревья осуждают

Абсурдных облаков закатную игру.

 

А в доме, полном книг и музыки, «Пьета»,

Недоумённая, соседствует с Ван-Гогом;

Быть может, в старости я заведу кота:

Он будет рыбу есть, а я — смиряться с Богом…

 

2.

 

Быть может, мне тогда приснится дом, в котором

Апостол Иоанн живёт с туманным взором,

Где молча варит суп хозяйка Мириам,

Куда и я вхожу, как Блудный Сын во храм.

 

Я опоздал — уже здесь нету Иисуса,

Он здесь инкогнито, в прозрачной ткани дня,-

За деревянный стол, словно в гостях, сажусь я.

Апостол водку пьёт и смотрит на меня.

 

Ну а когда Она напротив нас садится

И всё молчит, молчит — не плача, не смеясь,-

Я вспоминаю вдруг, что предо мной — Царица,

К которой наяву вся жизнь моя неслась.

 

3.

 

Но тут из сна, как кит, я выброшен на сушу;

«Не уходи…» — твержу на хрупком рубеже…

И материнский взгляд в оправе Фаберже,

Как неустанный луч, пронизывает душу.

 

ГОРОД

 

Пока я обдумывал тёмные, злые заботы

Прохожих красавиц, вонзавших в мой слух каблуки,

Их сумрачных взоров  змеиные водовороты

От жизни моей оставались, как смерть, далеки.

 

Я думал о том, что посмертье, как мощная линза,

Мой стыд увеличит и в фокусе выжжет дотла.

Что с куклами-барби повенчаны роботы-ниндзя,

И прав ли я был, что причина Творенья — светла?

 

Бывают паденья похлеще и горы покруче —

И все это было уже, и пора повзрослеть…

Но, Боже, зачем каблуки их так злобно-певучи

И ловят сердца, будто камни в железную сеть!

 

 

ДЭ   ПРОФУНДИС   КЛАМАВИ.

 

Изучаю иврит  —  параллельно по звездам слежу за Судьбою  —

И в глухом лабиринте пытаюсь найти Ариаднину нить.

Пью и пью черный кофе, курю сигареты одну за другою.

А святой Серафим, затворясь ото всех, ел одну только сныть.

 

Постепенно вникая в тот крест, что крещеньем мне тайно обещан,

Брел вчера я по городу, встречные клены шептали: «Шалом!»

Я глядел с вожделеньем на всех проходивших по улицам женщин,

Параллельно твердя про себя покаянный библейский псалом.

 

А в районе Тельца, за Таганкой, в том доме, откуда я изгнан,

Начитавшись Бодлера, на ужин еду приготовит жена

И, пока телевизор, в окне отражаясь, грешит оккультизмом,

Перемоет посуду и снова заплачет, в меня влюблена.

 

Я забыл навсегда православную ревность убогого мавра, —

В лабиринтах мытарств твое имя опять повторяют ларьки.

Погружаюсь в себя и томлю, и томлю, и томлю Минотавра.

И один за другим постепенно уходят с земли старики.

 

Я уеду к друзьям, и завязнет опять электричка под Икшей.

С сигаретой и книгою выйду я в тамбур — и вспомню опять,

Как грустит Ариадна, спеша, что ни ночь, на взысканье погибших,

И стучится в их сны, а они ничего не умеют понять.

 

Вот и кончился май, посвященный Тебе, как и этот анапест.

Если хочешь, избавь нас от блудных скитаний по мертвым мирам,

Передай Вседержителю в дар от волхва запоздалый акафист

И прости и спаси, если хочешь, прости и спаси, Мириам!

 

*  *  *

 

Понемногу, как черные птицы клюют

На снегу раскрошившийся сыр,

Так и я совершаю медлительный труд,

Изучаю томительный мир.

 

За страницей страницу и стих за стихом,

Кадр за кадром, к последнему дню

В полусне я Тобой неприметно влеком

И Тебя, о Господь, не виню.

 

Ну, а если влеком не Тобой, то пойму,

Может быть, будет час, может быть,

В сиротливом миру, в одиноком дыму —

Чьею силой я мог бы любить?

 

выйти в Париже на станции "Гар дю Нор",
брести под лиловым дождем, ища свой отель, по лужам
(так две мыши вечером ищут, в какой из нор
судьба им предложит ночлег и ужин)

у негра-портье взять от номера ключ, спросив
пароль на вайфай – бонсуар, месье! – разузнать про завтрак –
и болтать с женою всю ночь о том, как Париж красив,
позабыв на неделю о серых домах и о лифтах затхлых.

поутру спуститься в буфет, негритянке сказать "Хелло!"
выпить кофе, съесть круассан, обменяться с напротив севшим
иностранцем улыбкой в знак, что на сердце светлым-светло,
как давно не бывало. Взять карту города на ресепшэн

а на улице узкой купить в киоске крутой табак,
запастись в супермаркете парой бутылок бордо и куда-то к Сене,
закурив сигарету, шагать со спутницей верной, так
безмятежно, как давно не бывало; услышать пенье

Ангелов, у которых голос Эдит Пиаф
или Ива Монтана, пройти на лебяжий остров
Сен-Луи, на мобильник друг друга сняв,
покормить лебедей, и, бутылку открыв, о далеких сестрах-

братьях вспомнить, глядя с востока на Нотр-Дам,
пожевать багет, поболтать над рекой ногами,
перейти через мост, зайти в какой-нибудь древний храм,
посидеть в его тишине, помолчать с богами

выйти на улицу и навстречу – из густой синевы –
свекнувшему солнцу сказать бонжур, невзначай забыв
ту страну куда нам вновь лететь предстоит увы -
чтоб и синее небо Парижа забыть потом как случайный миф.

дек. 2014

*     *     *

Мне снилась Оптина пустынь,
И старый черный монах
Сказал мне голосом тусклым
О будущих временах.

Повсюду сверкали взмахи
Винтовок, я видел ад
И слышал стоны монахинь
Сквозь злой пролетарский мат.

Темнели смутные страхи
У старца в глазах, и в ряд
Нагие трупы монахинь
Валялись у Царских Врат.

Винтовок сверкали блики,
чернели дыры их жерл,
и были древние лики
забрызганы кровью жертв.

Винтовок залпы затихли,
и где-нибудь век спустя
Взошел на амвон антихрист,
Другую братву крестя.

Затмились образы папства;
Все множилась и ползла
Безликая эта паства
Куда-нибудь в век Козла.

А в Небе, среди амброзий,
Печальный сидел Господь,
И рядом святой Амвросий
Тоску не мог побороть:

Внизу, над рекою Жиздрой
Мажорный набат звенел,
Но было ли это жизнью,
Сказать бы он не посмел.

В своем преподобном ранге
Беспомощно слушал он,
Как в дудку на башне Ангел
Трубил сквозь мой смутный сон.

дек. 2014

*     *     *

Пусть лучезарного Ормазда
порой нам кажется гораздо
могущественней Ариман -
но сквозь веков глухой туман
мы видим то, чего желаем:
придет иранский караван
тропою звезд в Ерушалаим,
мы Ирода коварный план
когда-нибудь переиграем,
земля, как прежде, станет раем,
который Богом был нам дан.

Аллахом суфий будет пьян,
Мулла забудет свой Коран,
вернется мыслью в Ариану.
Ормазд нас исцелит от ран
и хвост прищемит Ариману.
Погаснет вдруг телеэкран,
и канет в Лету злой тиран:
он улетит верхом на бомбе
в одну из инфернальных стран,
забрав с собою верных зомби.
И все, что пали в гекатомбе,
вернутся в рай, который даст
им, без сомнения, Ормазд.

янв. 2014

Памяти Марии-Антуанетты

в Париже где-то есть - так Муза мне сказала -
не спрашивая чьих с женой мы будем вер
совсем недалеко от Сен-Лазара
Луи XVI-ому посвященный сквер...

в том сквере говорят поставили часовню
в знак покаяния пред царственной четой
мы выйдем из метро, и я дорогу вспомню
к часовне одинокой той.

когда доверит чернь власть над собой кретину
Харону-лодочнику недостанет лепт -
и взглянет вдруг Король на даму Гильотину
как на последний свой проект

Сансону все равно кого косить косою
Сатурновой - ведь жизнь есть сон -
но страшно вспомнить мне порой, что я не стою
чтоб и меня казнил Сансон!

пусть неподкупно-добродетельный Вампир
богиню Разума на пустыре воздвигнет -
и сам он, как ацтек, тугую шею выгнет
хотя б от ярости сам дьявол завопил.

Антуанетта словно Ангел ты паришь
над той часовнею пока идут вечерни
и вдруг нам грезится - сиреневый Париж
печален оттого что стал оплотом черни

быть может неккеровский виноват минфин
быть может так легла фатальная монета
но мы зажжем свечу - прости Антуанетта
неведомо кому был отдан твой дофин

пока идет толпа, в уме перебери
любимое: гитары, карты, кавалеры -
чтоб даже сидя на горшке в Консержьери
ты не утратила наивной венской веры

гитарам толку нет бренчать навстречу рыку
толпы; довяжет Пряха полотно -
и голова Ламбаль надетая на пику
горгоной бледною заглянет к нам в окно...

фев. 2015

 

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.1