«Ленинград. Январь 1946 года». Фрагмент из повести «Вернутся ли голуби в ковчег»

После войны папа ещё несколько лет служил в армии. Среди его друзей много было военных. Кто-то приходил к нам в форме. Я помню синие околыши фуражек и синие погоны. Я спрашивал отца: «Они что, лётчики?» Он отвечал: «Нет, они другие». У отца была такая же форма. Но он редко надевал её. Потом я узнал, что это форма МГБ. Зловещий смысл этой аббревиатуры до меня тогда не доходил.

Был январь сорок шестого года. В тот день папа на службу не пошёл. С утра он о чём-то горячо спорил с мамой. Я запомнил только одну его фразу, которую он повторял несколько раз: «Он должен это видеть и знать». Мама надела на меня зимнее пальто и еще под пальто тёплую одежду. Я сопротивлялся. Но мама строго сказала: «Будет очень холодно». За нами заехала чёрная «эмка»*. В ней были два офицера.

Когда мы сели в машину, отец негромко сказал мне: «Сейчас ты увидишь, как будут вешать врагов, фашистских преступников».

— Вешать? Как пальто на вешалку? — я засмеялся. Папа переглянулся с офицерами. Никто мою шутку не поддержал.

Мы долго ехали вдоль Невы, мимо разрушенных заводских строений.

— Завод имени товарища Сталина, — сказал папа. Офицеры согласно кивнули.

Это была окраина города. Где-то здесь теперь площадь Калинина.

Перед огромным зданием кинотеатра «Гигант»**стояла длинная виселица из грубо — отёсанных брёвен. Откуда-то, со стороны «Крестов»*** под виселицу въехали четыре «студебеккера», окрашенных в тёмно-зелёный цвет. В кузове каждой машины находились по два немецких офицера. Руки их были связаны за спиной. Вместе с немцами в машинах сидели красноармейцы в стальных шлемах. Из «эмки», такой как и наша, но с радиоустановкой, раздаётся глухой, простуженный голос. Это прокурор читает приговор. Солдаты заставляют немцев встать. Офицеры были в серо-голубых шинелях с расстёгнутыми воротниками и без погон. Их было восемь человек. Я точно запомнил — восемь. Папа взял меня за руку, и мне стало страшно. Мы находились невдалеке от машин. И я запомнил лицо одного из приговорённых. Серое и измятое с развевающимися на ветру седыми волосами и безумными глазами. Этот немец стоял ближе всех к нам. Папа кивнул в его сторону и сказал своим спутникам: «Я допрашивал этого полковника. Несчастный человек». Те удивлённо взглянули на него. Но тут же напряжённо замерли, устремив взгляды на виселицу. Прокурор замолчал. Солдаты набросили петли на шеи приговорённых. Какой-то военный выскочил перед машинами и срывающимся голосом закричал: «Смерть немецко-фашистским палачам!» Взревели моторы, и «студебеккеры», набирая скорость, выехали из-под виселицы. Толпа тяжело охнула, и я увидел невысоко над землёй вздрагивающие ноги в начищенных до блеска сапогах. Народ глухо молчал. Только по рядам солдат оцепленья прошёл нестройный шум.

Потом вдруг раздались аплодисменты, свистки. Люди устремились, сминая оцепление, к центру площади, где стояла виселица. Охрана никому не препятствовала. Какой-то мальчишка поворачивает тело того самого полковника с безумными глазами, которого опознал мой отец. И повешенный вертится на верёвке как мешок с картошкой. Никто мальчишку не останавливает. Возле стены здания кинотеатра «Гигант» несколько женщин плачут. И каждой из них было о ком плакать. Плакало серое низкое небо хлопьями мокрого снега. Снег расползался влажными пятнами на серых выгоревших фуфайках, на затёртых довоенных пальто, на шинелях без погон и с погонами. Всем людям было о ком плакать.

О любимых и не пришедших с этой проклятой войны. В памяти многих ещё звучал из сорок первого года пронзительный голос Ильи Эренбурга: «Убей немца, иначе он убьёт тебя».

Когда мы ехали обратно, папа, как бы оправдываясь, сказал своим товарищам:

— Этот полковник мне всё время твердил: «Я не разделял идей национал-социализма. Я только выполнял приказ».

— Они все так говорят, — откликнулся один из офицеров, молоденький лейтенант.

Другой, постарше — капитан, обращаясь к папе, проговорил:

— Гриша, мы всё понимаем. Умерло. Да?

Он строго взглянул на лейтенанта.

— Да, — с готовностью подтвердил тот.

— Всё мы делаем как-то тяп-ляп, — задумчиво проговорил капитан.

— Ты имеешь в виду виселицу из необструганных брёвен? — криво усмехается мой отец.

— И это тоже. Ведь хотели устроить казнь на Дворцовой площади! — восклицает капитан. — Слава Богу, академик Орбе́ли воспротивился.

— Конечно, осквернять Дворцовую площадь, — отозвался папа.

— Кто это может нам воспротивиться? — взвинчено воскликнул лейтенант.

— Нам — никто. Но в органах есть умные люди, — улыбнулся папа.

Все трое понимающе засмеялись. Смерть для них была не в новинку. Но война кончалась, и надо было думать, как жить дальше. Без подлости. В мирной жизни — это будет трудней. Но этого они ещё не знали. Когда расставались, лейтенант шепнул на ухо папе:

— Скажите, а кто этот академик Орбе́ли? У нас что? И академики служат?

— Возможно, нам без науки никак. Враги-то наши, знаешь, какие зубастые, — серьёзно отвечает мой отец.

— Так этот Орбели из наших? Генерал или полковник? — не унимался лейтенант.

— Держи выше. Это директор Эрмитажа, — ответил папа.

____________________________________

*«Эмка» — модель легкового автомобиля. М — от Молотова, именем которого назван завод.

** Кинотеатр «Гигант» построен в 1935 году.

*** «Кресты» — тюрьма на Арсенальной набережной 7, на берегу Невы.

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.1

  1. Шоковая простота рассказа. Изначально интуитивно на одном вдохе или специально продуманно Автор убрал всё лишнее, создав минимализм слов и эмоций. Всё это малое порождает максимальный всплеск мыслей, переживаний и ужаса.

  2. Если вещь на самом деле автобиографична, можно только снять шляпу перед автором, не стыдящимся такого отца. Но не уверен, что дети жертв сталинского режима будут в восторге от повести.