Окна

Дед отлично выглядел для своих семидесяти: коренастый, жилистый, проворный, он мог двадцать раз подтянуться на турнике и решить судоку высокого уровня. У него был густой чуб с проседью, загорелая кожа и маленькие ступни – обувь дед покупал в детском отделе, в мужском его размер попадался редко. По вечерам тренировал школьную команду легкоатлетов – все лучше, чем дома сидеть. Внучка Дана не тренировалась, ей не было интересно.
По пятницам дед с бабой ужинали у дочери в соседнем дворе, на четвертом этаже старого дома. Баба там кашеварила с утра, дед приходил после тренировки.
Одним февральским вечером у дочкиного дома его остановил высокий парень в черной куртке.
– Вы к Ямпольским? Передайте Дане, я тут стою.
Дед оглянулся в дверях парадного – парень топтался на тонких ногах, подняв капюшон, сгорбившись, отвернувшись от ветра. Было холодно, мелкий снег в свете фонаря не падал, а летел почти параллельно земле. Дед поднялся в квартиру, сказал внучке, что на улице мерзнет человек. Она не удивилась:
– А, это Кош. Длинный, тощий, глаза, как у жабы? Точно, Кощей Бессмертный. Он тут каждый вечер торчит.
– Пойти, что ли, накостылять?
– Не-а, деда, он безобидный. Постоит-постоит и уйдет. Будет глазеть с задней парты. Я привыкла.
Когда дед с бабой шли домой, Кош все еще стоял, смотрел вверх на желтое окно, прикрыв шею ладонями в черных перчатках. В белом свете фонаря его худое лицо казалось неживым.
Повернули за угол, баба шепнула:
– Ну чисто мертвяк! Аж мороз по коже.
Потом еще неделю вспоминала, ворчала себе под нос:
– Хоть бы оделся потеплей, не лето ж. Что с людьми любовь делает…
Дана красивая девочка, прохожие на нее оглядываются. А когда закидывает волосы за плечо своим особенным медленным жестом, у мальчиков дыханье перехватывает – дед сам во дворе видел не раз. Точь-в-точь баба в юности, только у внучки характер невозмутимый, в деда, а баба – та взрывная, скандальная.
В молодости, когда ссорились, первым делом выпроваживали за дверь детей. Знали, сейчас по комнате полетят осколки – баба чуть что принималась вазы бить. Мирились, дед приносил цветы, а ставить-то их не во что – вазы все перебиты. Ох, как они смеялись! Обнимались вчетвером с детьми и хохотали. Перед детишками баба извинялась:
– Смотрите на меня и учитесь как не надо!
Перед дедом извиняться не считала нужным, только подмигивала: свои люди, сочтемся. Любила его как сумасшедшая, еще с девятого класса. Говорила:
– Не может быть, чтоб другие люди чувствовали то же, что мы. Они бы все тогда взлетели, как воздушные шары!
– Но мы же не взлетаем? – возвращал ее на землю дед.
– Взлетаем! Ой, держите меня, люди добрые, привяжите меня за ниточку!
Цветы после ссор она в банки ставила. Банок не била – слишком дешевы, нет того удовлетворения.
***
Дана вышла замуж рано, едва окончив школу. Жила в частном доме за городом, нянчила сынишку. Дед с бабой ездили туда по выходным как на службу: малыша присмотреть, внучку с мужем отпустить погулять. В одиночку дед бабу за город не пускал – не прихватил бы по дороге приступ.
Баба с юности смалила сигареты по две пачки в день и к старости стала задыхаться. Дед бегал с кислородной подушкой, отпаивал, откачивал, вызывал скорую, провожал в больницу. На другой день забирал под расписку – лежать в больничной палате баба терпеть не могла. Однажды в августе вот так на скорой уехала, а назад не вернулась. Вышел врач, что-то сказал соболезнующее. Дед ничего не почувствовал – ни когда слушал врача, ни когда хоронил жену, ни когда вернулся домой. Нечем было ему чувствовать: пустота заполнила грудь и живот, поселилась в руках и ногах. Снаружи кожа, а внутри черная пустота.
Снял покрывало с зеркала, удивился своему лицу: те же глаза и брови, тот же нос. Жены нет, а у него то же лицо.
Дана позвала деда к себе жить. Он позволил себя перевезти – ему было все равно. Не радовали ни ребенок, ни любимый когда-то лес. По привычке делал зарядку, убирал листья во дворе, водил мальчика к озеру кормить уток. Вечерами ходил один, наматывал километр за километром до изнеможения. Шел и не замечал ничего, будто жил в черном мешке. Или не жил, а так, пережидал, пока можно будет уйти.
Внучка заглядывала в глаза, спрашивала:
– Деда, как ты спал? Деда, как ты себя чувствуешь?
Он не мог ответить ничем, кроме дежурного «нормально», не мог ни с кем по-настоящему говорить. События и люди не вступали с ним в контакт, будто проскальзывали какие-то шестеренки в мозгу. Все было как за стеклом, как за толстым прозрачным стеклом.
Приезжала на выходные дочь, возилась с малышом, смотрела на деда жалостливо. Опасалась при нем слово сказать – спохватывалась, прикрывала рот ладонью – не напомнила ли о покойной бабе? Дед думал: зря она так боится – слова не могут ни помочь ему, ни сделать хуже.
Мысли в голове бродили смутно, испарялись бесследно. Баба любила вдруг спросить, о чем он думает. Он редко мог ответить. Она смеялась – как человек может не знать, что у него в голове? Теперь некому было спрашивать, и дед своих мыслей не замечал.
***
В ноябре выпал снег, навалило сразу по щиколотку. Дед взял лопату, вышел расчищать дорожки. У крыльца остановился, согнувшись – сильно кольнуло в груди. Постоял, подождал: пусть еще кольнет – сильнее, окончательнее. Не дождался, принялся чистить снег. Махал лопатой, не жалел себя. Стало жарко, сбросил куртку, остался в свитере. Свитер связала баба, правый рукав был заметно длиннее, дед всегда подворачивал манжету.
Оступился, чуть не упал, промелькнула перед глазами картинка: вот он ударяется виском об угол ступеньки, вот лежит лицом вверх, снежинки падают на глаза, он их не смаргивает. Подумал: не с моим счастьем.
Дед знал, он мается среди живых по ошибке. Люди чего-то хотят, как-то поступают, принимают решения… Он ничего этого больше не умеет и не хочет – у мертвых свои дела, у живых свои, и ни к чему их смешивать.
Наутро после снегопада дед увидел на лужайке цепочку следов. Отпечатки были огромными, явно не Даниного мужа, и вели за угол дома. Напротив стеклянной двери гостиной, выходящей во двор, была вытоптана целая поляна.
– Дана, что там за следы?
– А… да так, Кощеевы.
– Звони сейчас же в полицию! Он ненормальный, это надо прекратить.
– Не-а, он безобидный. Топчется до полуночи и последним автобусом уежает в город.
– Он что, ходит тут каждую ночь?
– По-разному. Я не слежу, мне до него нет дела.
Вечером дед вышел на прогулку позже обычного. Облака разошлись, светила луна, на белом снегу лежали четкие тени ветвей, как трещины в черную глубину земли.
Не пошел привычной дорожкой к озеру, обогнул дом и встал напротив раздвижной стеклянной двери. Комната казалась отсюда куском прозрачного янтаря.
В теплом свете торшера маленький мальчик рисовал в тетради, наклонив голову к плечу. Необыкновенно красивая женщина лежала на диване с книгой. Дед видел ее профиль, острые плечи, нежный изгиб спины. Мальчик что-то сказал. Женщина поднялась с дивана, потянулась в медовом свете, наклонилась к ребенку. Волосы перетекли вперед, она их откинула тонкой рукой за плечо – особенным, медленным жестом.
Время растянулось. Каждое движение в освещенной комнате, шум ветра в соснах, запах дыма из каминной трубы – все стало значительным, ясным, как не бывает в обычной жизни. Это было так странно, так остро, что околдованный дед не замечал холода.
Впервые после смерти жены он почувствовал себя живым. Слезы покатились одна за другой, закапали в снег, пробивая аккуратные черные дырочки.
Голос за спиною сказал:
– Правда, красиво? Как Рембрандт… нет, как Вермеер… только лучше.
Дед не обернулся, не хотел показывать слез. Голос продолжал:
– Хорошо, что вы наружу вышли. И повезло, что зимой, в холод это особенно… сильно. Знаете, я раньше очень хотел к ней туда, в цветное. Очень хотел… а теперь нет. Оттуда не видно, как там внутри хорошо. Понимаете?
Голос сбивался, перескакивал, пытался сказать все сразу. Дед молчал, не оборачивался.
– Я еще хорошие окна знаю. Хотите, вам покажу?
Женщина в доме посмотрела на часы, взяла телефон, набрала номер. В кармане дедовой дубленки заиграла мелодия. Это было неправильно, это было как пенопластом по стеклу – о чем ему говорить с людьми в янтаре? Между холодным миром снаружи и теплым внутри не может быть связи. Дед взял трубку, сказал:
– Со мной все в порядке. Я ухожу. Не волнуйся, – и, не слушая ответа, выключил телефон.
Высокий парень в черной куртке быстро шел в сторону автобусной остановки. Тень его ломалась на сугробах вдоль дорожки, изгибалась, кривлялась, паясничала. Дед аккуратно положил телефон на ступеньку очищенного от снега крыльца и пошел за парнем, оставляя поверх огромных следов цепочку своих – маленьких. По сугробам тащилась послушная тень, то удлиняясь, то укорачиваясь в белом свете луны.

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.1