Музыка адамова ребра

До скорого, крокодил!

Увидимся, аллигатор,
до скорого, крокодил!
Теперь даже ты не нужен
на пару с твоей гармошкой,
а помнится, в прошлом веке
ты всех за собой водил,
а помнится, в переходах
сшибал у народа трёшки.

Поёшь ты про день рожденья
и про голубой вагон,
но песни звучат невнятно,
никто их давно не слышит.
Теперь на земле промозгло,
жестокий царит закон:
хватай, хорохорься, хавай.
И в этом строю ты лишний.

А твой лопоухий кореш
прочувствовал суть вещей:
час «Ч» выбирает равно
игрушку и команданте.
А помнишь, когда-то раньше
сидел на твоём плече,
и шли вы вдвоём по шпалам…
сюда, как пророчил Данте.

Теперь твой заветный кореш
дизайнер и модельер,
работает с кожей, мехом
и ценит дары натуры,
содержит бутик в столице
и модное ателье.
Ты будь с ним поосторожней,
иначе лишишься шкуры!

Бедная овечка

Комиссар Агнесса Волк –
чёлка, острые коленки –
в красных казнях знает толк,
ставит контру к серой стенке.

Наплевав на женихов
и на страшный отблеск Марса,
отрешившись от оков,
по ночам читает Маркса.

Стынет в кружке горький чай,
воском оплывает свечка,
на часах – четвёртый час.
Плачет бедная овечка.

Кто-то сгинул в лагерях,
кто-то стал подножной пылью,
не за совесть, а за страх –
и её в распыл пустили.

Только мнится мне порой
то, в чём боязно признаться:
вновь Агнесса встала в строй
в череде реинкарнаций.

Не приемля полумер,
зависает в интернете,
и готова сеять смерть
ради счастья на планете.

За окном покой и мрак,
овцы сыты, волки целы,
но дрожит постылый враг
у Агнессы на прицеле.

Кто ты, жертва и палач?
На ветру сгорает свечка.
За стеною слышу плач –
плачет бедная овечка.

Грязный Джон

На мосту тритонов резал
острым папиным ножом
мальчик розовый и резвый
по прозванью Грязный Джон.

Он в карманах красной куртки
хоронил заветный клад:
гильзы, стёклышки, окурки
и прогорклый шоколад.

Грела маленькую душу
октябрятская звезда.
Он давил в полях лягушек
и топил мышей в прудах.

Предъявлял нам сто отмазок:
мол, вредители они,
жрут зерно, несут заразу,
отравляют наши дни.

Такова была забота
мальчугана-подлеца,
и ухмылка идиота
расплывалась в пол-лица.

По стопам майора-папы
защищать пошёл страну –
угодил он из-за парты
на реальную войну.

Он душманам глотки резал
острым папиным ножом,
парень бронзовый и резвый
по прозванью Грозный Джон.

Он вернулся из Афгана,
изувеченный в плену,
за полученные раны
поколачивал жену.

Оцени извив сюжета:
он спивался, падал вниз,
и его призвал к ответу
выводок голодных крыс.

Улыбки чеширских кошек

Все ваши улыбки – натянутый лук,
и вот тетива ускользает из рук –
срываются острые стрелы,
и в каждой из них – неприкрытый сарказм,
но я не спеша продолжаю рассказ,
привычное делаю дело.

Чеширские кошки – на каждом шагу,
пунцовые губы растянут в дугу –
немыслимо, непостижимо.
Улыбка мелькнёт – и исчезнет опять,
и я отправляюсь улыбку искать
за разумом в спящем режиме.

Улыбки исчезнут, сотрутся следы
на жарком песке у холодной воды,
и будет уход их неспешен.
Есть в логике вашей врождённый изъян.
Стою, как несчастный святой Себастьян
под ливнем язвящих насмешек.

Серебряный ноктюрн

Твари в травах, полнолунием цветущих,
навевают на округу страх и трепет.
В сером парке, в белой роще, в чёрной пуще
ветерок их по загривку нежно треплет.

В лунном свете серебром лоснятся шкуры,
проступают ромбовидные узоры,
эта тайнопись застенчивой натуры
уловима лишь одним пытливым взором.

Слышен шорох, треск кустов, неясный шелест,
по листве бежит волна, за ней – другая.
Старый леший и седой монах-отшельник
прокатиться им по лесу помогают.

Выйду я, в траве по пояс тихо встану,
чутко слушая сторожкие свирели,
на росистой зачарованной поляне
наломаю для тебя букет сирени.

Музыка адамова ребра

То ли бес в адамовом ребре,
то ли ритм в бреду ревербераций,
то ли струи терпкого амбре –
музыка? любовь? – не разобраться.
А она летала на метле,
частым гребнем звёзды ворошила,
кипятила Млечный путь в котле,
отворяла полнолуньям жилы.

Чуешь, омбре, ощущаешь, бро,
как мороз проносится по шкуре,
как дрожит адамово ребро,
в оборот берёт тебя натура?
А она сгорала на кострах,
а она гремела кандалами
и дорогу к страсти через страх
устилала бренными телами.

Безумное чаепитие

А с паршивой овцы
хоть бы шерсти клок.
Мы садимся пить чай
ровно в тен-о-клок,
и клокочет в груди
вековая муть.
Обещай мне теперь
что-нибудь. Не будь
беспощадной и строгой.
Прости. Забудь
тонкий скрип половиц,
мятный холод уст
и меня не бросай
в свой терновый куст.
Посчитаю овец
на твоей стене,
расскажи мне потом,
что приснится мне,
и рассвет, как гардину,
развесь в окне.

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.1