Елена Михайловна

Познакомился я с ней лет десять тому назад на почве моего позднего увлечения литературным художеством, а точнее – поэзией. Как говорится, седина в бороду, а поэзия в ребро…

Благодаря проснувшемуся у меня, как будто после долгого сна, сочинительскому зуду, появилась тяга к общению с себе подобными, и я стал посещать литературные встречи любителей поэзии, проходившие в Штутгарте в рамках творческого объединения «ЛИРА».

Собирались мы, десятка полтора пишущих русскоязычных эмигрантов далеко не первой молодости,  раза два в квартал (в три месяца), читали друг другу свои поэтические опусы, обсуждали их, стараясь не слишком задевать самолюбие друг друга, беседовали на литературные (и не только) темы, словом, общались в непринуждённой дружеской обстановке, что в этих встречах привлекало меня, и, полагаю других, тоже.

Однако, поскольку проживал я не в Штутгарте, а в другом городе, приходилось довольно много времени  тратить на дорогу, до полутора-двух часов в один конец, да и стоимость проезда была несколько обременительной. Поэтому, когда кто-то из участников встреч, сообщил мне, что в моем городе проживает некая Елена Эткина, которая была бы  не прочь посещать наши литературные встречи, я обрадовался – продолжительные поездки вдвоём не так скучны, да и обходились бы они значительно дешевле.

Через несколько дней позвонил по указанному мне телефону:

«Здравствуйте, вы наверное Елена Эткина?» — уточнил я.

«Да, Елена Михайловна Эткина» — поправили меня в ответ голосом приятного тембра . И далее так и повелось, обращался я к ней всегда по имени и отчеству.

Елена Михайловна была несколько старше меня и с детства страдала болезнью сердца, возможно поэтому никогда и не выходила замуж и не имела детей. В России  не осталось у неё никого из близких (родители давно умерли), естественно, не было близких и в Германии, куда она приехала по еврейской линии, поскольку отец её был евреем.

Однако в местной еврейской общине её не особенно привечали – мать русская.

«Глава общины даже отказалась выдать мне справку, подтверждающую моё еврейское происхождение, необходимую для оформления пособия, хотя по паспорту я еврейка», — как-то  пожаловалась Елена в разговоре со мной. — «И пришлось ехать в Штутгарт за справкой, где её, слава богу, и выдали».  Подобная разборчивость общины в вопросе о национальной принадлежности меня несколько удивила.

Из её обстоятельных рассказов, сопровождавших наши поездки в Штутгарт, я узнал, что отец её был хирургом и до войны они жила в Смоленске, а в начале войны эвакуировались в Саратов, где и обитала  до своего переезда в Германию. В Саратове же окончила институт иностранных языков (изучала английский) и много лет проработала техническим переводчиком на каком-то промышленном предприятии.

Она хорошо знала русскую (и не только русскую) литературу, любила классическую музыку и была человеком, я бы сказал, тонкой натуры и физически хрупким.

В характере её (возможно, по причине того, что родители окружали своего больного с рождения ребёнка повышенной заботой), явно проглядывались инфантильность, некая наивность и беспомощность в поведении, требующие к себе снисхождения и  внимания, опёки. По правде сказать, это несколько раздражало меня. Я и сам немало нуждался во внимании и участии, но, увы, даже близкие мне люди, не давали себе труда этого заметить.

В первые годы нашего знакомства, Елена Михайловна иногда звонила мне часов в 9 – 10 вечера и мы продолжительно беседовали с ней о чём-то, пожалуй малосущественном для меня, – о разных, ею когда-то прочитанных книгах, увиденных фильмах, пережитых событиях, впечатлениях…Это несколько утомляло меня, но похоже смягчало ей чувство одиночество по вечерам. Со временем, однако звонки её становились всё реже и реже, быть может она интуитивно ощущала моё неподходящее настроение.

Несколько лет тому назад, Елена Михайловна оформила себе российскую пенсию, что давало ей возможность, примерно раз в полтора-два года, совершать поездки в родной Саратов, где ещё жили её старые подружки с юности. Скопившейся пенсии хватало, чтобы покрыть расходы на дорогу, проживание в гостях, а на остаток ещё и купить, уже в Германии, какую нибудь необходимую вещь для домашнего обихода. Однажды она похвалилась, что наконец то приобрела современный телевизор, а после второй поездки и диван…

Но года два назад её по какому то поводу пригласили в городской социаламт  и заодно  поинтересовались там – получает ли она в России пенсию.

«И я конечно призналась им, что получаю» — удручённо сообщила она мне.

«Ну и зря вы это сделали» — скептически прокомментировал я её поступок.

«Но не могла же я им сказать неправду» — беспомощно развела руками Елена Михайловна.

Законопослушные чиновники отреагировали незамедлительно и урезали Эткиной и без того небогатое социальное пособие на сумму получаемой российской пенсии, лишив тем самым её , быть может последней в её жизни сердечной радости – хотя бы изредка совершать поездки в свой незабвенный Саратов.

На Новый 2015 год я позвонил Елене Михайловне и поздравил с праздником.

«А мне наконец то дали бесплатный билет с сопровождающим. Так, что теперь мы сможем совершать поездки в Штутгарт бесплатно» — услышал я от неё по телефону и, конечно, порадовался этому. Но, когда месяца через два предложил ей вновь совместную поездку на очередную литературную встречу, она, как мне показалась холодновато, отказалась: «Что-то неважно чувствую себя, да и день рождения у меня накануне встречи, придут гости, а ехать сразу после этого дня мне будет утомительно». Я разочарованно положил телефонную трубку, вот и накрылась наша бесплатная поездка.

А в начале апреля мне неожиданно позвонила одна из её знакомых и сообщила, что Эткина в больнице, и похоже уже не вернётся домой – по решению врачей и потому, что присматривать за ней некому,  её поместят в дом престарелых.

Надо же такому случиться, расстроенно подумал я, нужно будет обязательно навестить её и как то подбодрить… но увы, опоздал.

Елена Михайловна умерла в пасхальную субботу. Говорят, у тех, кто умирают на пасху безгрешные души и они прямиком улетают в рай.  Впрочем, пасха была православной, а Елена Михайловна считалась еврейкой, но скорее всего для Творца, если он есть, это и не имеет значения.

На похороны я пришёл с четырьмя белыми розами в руках. Собрались десятка полтора пожилых женщин и мужчин, похоже, все из  местной еврейской общины и меня удивило то, что ни у кого из них не было цветов, не было и венков.

«У нас это не принято» — заметив и поняв моё недоумение, тихо сказал, стоявший поблизости от меня старичок, — «И лучше будет, если вы оставите цветы у входа в ритуальное помещение».

«Но я почему то уверен, что Елене понравился бы мой скромный букет» — не согласился я и прошел с цветами в небольшой зал, где стоял гроб.

Елена Михайловна лежала в легкой нежно-розовой блузке, прикрытая до пояса саваном и,  возможно благодаря умело наложенному посмертному гриму, была похожа на белую алебастровую скульптуру. Я глядел на её спокойное с налётом усталости лицо, и какая то светлая грусть обволакивала меня.

Я бывал и не раз на похоронах  близких и не очень близких мне людей, и вид усопших обычно производил на меня тоскливо-угнетающее впечатление, но здесь этого не было. Мои чувства были сродни тем, что испытывает человек, глядя на мраморные женские скульптуры надгробий, изваянные итальянскими мастерами.

Положив цветы у гроба, я вышел наружу.

«Здравствуйте, вы наверное господин Ванке? — обратилась ко мне, последовавшая за мной, пожилая женщина. – Я дружила с Леной и слышала от неё о вас и о ваших совместных поездках в Штутгарт, — продолжила она. – Лена радовалась им, но в последнее время её всё сильнее давило чувство одиночества, она сожалела, что у неё не было детей, и всё чаще говорила о желании вернуться в Россию. Но к кому? Леночка, мы уже нигде не нужны, но в Германии всё же лучше, убеждала я её. За день до смерти Лена попросила, чтобы я сварила и принесла ей в больницу компот из сухофруктов, который она, наверное, когда-то готовила там, в своём Саратове».

Я молча слушал рассказ женщины и в голове моей всплыли, когда то написанные мною строчки:

Одиночество, одиночество,

Неизбежное, как пророчество,

Как судьбы роковая линия,

Неотступное, неотвратимое…

Процесс прощания завершался и люди неторопливо выходили из помещения…

Эткину кремировали, а урну с прахом отправили в Саратов, где захоронят на местном кладбище радом с могилой её Матери. Я надеюсь, хотя бы таким образом осуществится последняя мечта Елены Михайловны – вернуться на родину и она не будет там одинокой…

После её смерти остались стихи, немного, десятка два-три. Не могу точно сказать, когда и где они были написаны, возможно, в Германии. Некоторые из них она читала на наших литературных встречах в Штутгарте, кое-что опубликовано.

Ниже я привожу наиболее понравившиеся мне стихотворения. Такие романтические, с тонким пониманием природы, светлые и, пожалуй, изящные строчки наверное писали  когда-то «тургеневские»  барышни. И ещё – в них есть мечта о любви, которая так и не воплотилась в  жизнь…

БАШНЯ

Построить башню из мечты

И в ней подолгу оставаться,

И не бояться высоты,

И смело грёзам предаваться.

 

Ключи от башни у меня,

Извне вторженье невозможно.

Но независимость ценя,

С гостями крайне осторожна

 

А гости тонки и умны,

Всё понимают с полуслова.

Они ведь жители страны,

Где здравый смысл всему основа

 

Недолго в башне погостив,

Они спускаются на землю,

Меня с собою пригласив –

Их приглашение приемлю.

 

О, этот старый здравый смысл,

Как ты нормален и практичен.

С тобою не подняться ввысь,

К романтике ты безразличен!

 

ОДИНОЧЕСТВО

 

Толпа шумит, как водопад.

Её страстей не разделяя,

Плывёшь ты с нею невпопад,

От одиночества страдая.

Едва ты выйдешь из потока,

Как откровенье озарит:

«Ты вскоре будешь одинока»,

Мне тайный голос говорит.

Ну, что же, лучше быть одной,

Свою мечту и боль лелеять,

Пытаясь выразить строкой

То, что нельзя другим доверить.

NOCTURNE

За окном колышутся ветви

В заколдованном свете луны.

Я прошу у ночи ответа –

Тени зыбкие тайны полны.

Ах, как хочется знать заранее,

Глядя глупой луне в лицо,

Что у нас ещё будут свидания,

Ты взойдешь на моё крыльцо.

Не понять о чём шепчутся ветры,

Не постичь выраженья лица.

Эта ночь не имеет ответа,

Эта ночь не имеет конца.

 

В ЛЕСУ

Ковёр из листьев золотых,

Твоё склонённое лицо,

Стволов безмолвное кольцо –

Вот, что заполнило тот миг.

 

Неясный шёпот, ласки бред…

Стволы смыкаются над нами

И я даю любви обет

Разгорячёнными губами.

*****

Перебирая в памяти, как чётки,

Твоей любви последние слова,

Любуюсь на закат печально-кроткий

И думаю – «Дописана глава».

Глава дописана. Ну, что же!

Не стоит больше тосковать.

Но боль осталась, сердце гложет.

Главы мне новой не начать.

Но, если встретимся случайно,

Не отведи приветных глаз:

Прекраснейшая в мире тайна,

Когда-то связывала нас.

ОПУС

Мельканье дней, прожитых без тебя

Бессмысленно и тускло.

Лишь при тебе рождаются:

Звук, радости и цвет…

Как много лет владела я искусством

Скрывать, что это так.

А ты – такой чудак –

Моей игре поверил…

НОЧНАЯ ГРОЗА

Гроза ночная за окном –

Какая мощь, какая сила!

Секунда вспышки осветила

Зелёный двор и старый дом.

 

И мечет в бешенстве Зевес

Из колчана златые стрелы,

Напрягши мышци до предела

Ломают боги свод небес…

 

Крушат его со страшным треском,

Пугая смертных диким блеском.

И мнится зрителю: вот-вот

На землю рухнет небосвод…

 

И блеск, и грохот – всё прекрасно,

Стою, притихнув у окна.

Мы – над природою не властны –

Над нами властвует она!

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.1