Два рассказа

П С И Н А

Бомж Сашка устроился работать дворником на автомобильную стоянку.
Вообще- то, к своим пятидесяти годам пора уж было быть ему Александром Васильевичем. Но как повелось с молодости – Шурик, Санек, Сашка – так и приклеилось. Он не обижался. Да ему и самому было бы дико обращение: Александр Васильевич. Вроде ругательства…
Директор Владимир Александрович, молодой симпатичный парень, водил его по стоянке, показывал фронт работ.
— Ямы постоянно засыпай дресвой… Кусты вырубить… Траву у забора скосить – коса у тебя в подсобке. Листья, бумажки, мусор – все в бак… Рабочий день – с девяти до пяти вечера… Да, вот еще, — они подошли к вольеру. – Здесь у нас собака… Охранники ночью выпускают. Повыбрасывай у нее все: одеяла какие- то там…половики… Блох только разводить…-
— Кормить ее чем? М н е кормить? – хмуро спросил Сашка. Работы оказалось больше, чем он думал.
— Пить ей наливай. А жрет – кто что принесет… Беспонтовая собака.… Ко всем, сучка, ластится. Лишь бы пожрать…-
— Сам ты «сучка»,- так же угрюмо подумал Сашка. – Тебе жрать не давай – перед всеми хвостом завертишь.- Сашка и сам часто жил впроголодь. – Мне ей неча притаскивать, —  сказал он вслух.
Директор недоуменно посмотрел на него.
— Ты- то при чем?.. Клиенты таскают да сторожа… Да скоро избавимся от нее. Щенки подрастут на другой стоянке – сюда притащим. Безпонтовая собака, — повторил он.
«Безпонтовая» собака вылезла из будки и оказалось метиской размером с овчарку. Кудрявая шерсть, бородка, уши, глаза – все говорило о родстве с эрдельтерьерами. Ну, и прочими мастями.
-Так она ж пузатая,- присмотрелся к ней Сашка.
-…!- выругался Владимир Александрович. – Опять! Когда успела… Ну, да ладно… — и пошел дальше. Сашка поплелся за ним. Собака преданно смотрела им вслед и виляла хвостом.
…Приемщица машин Людмила, молодящаяся блондинка с фрагментами былой красоты выдала ему из тумбочки пару пакетов с китайской лапшой.
— Санек, ты только специи из них выбрось да кипятка побольше влей.  Хлеба накроши…-
— Разберусь, — буркнул Сашка, забирая лапшу. – Воду- то где брать?
— А на рынке, на рынке… Бутылочки в руки – и на рынок, —  ответила Людмила.
— Разберусь, — повторил Сашка и поплелся в свою бендежку.
Плитка, старый- престарый холодильник, табурет, порванный топчан, стол, три грязных алюминиевых чашки с ложками, консервная банка, полная окурков… Пыль такая, что сквозь стекло видны лишь силуэты.
— Нормально… Жить можно…-
Сашка сходил за водой, вымыл посуду и протер ее газетой. Пока заваривалась лапша, он выбрал из банки окурок подлиннее, и закурил, развалившись на топчане.
…По существу, бомжом Сашка никогда и не был.
Он был прописан у жены, которую не видел уже больше трех лет. У него были дети, дочь и сын, которых он не видел столько же. И на работу он периодически устраивался. А когда не было работы, то собирал жестяные банки, картон, макулатуру, стеклотару.
Жил же Сашка — когда где придется. То сойдется с кем- нибудь, то на чердаках, то на заброшенных дачах, но это летом. Зимой опасался, что заметят по дыму, покалечат еще чего доброго. Народ лютый стал, натерпелся всякого беспредела, на бродягах с удовольствием отрывается. Зимой, коли уж совсем безнадега была, то лез в теплотрассы.
Все перепробовал Сашка к своим пятидесяти… А начиналась жизнь складно, удачно…
Отслужил в армии, устроился сварщиком на стройку, закончил заочно техникум… В 24 года женился по любви на малярше Свете, работающей в одной с ним бригаде. Через год получили 2-хкомнатную квартиру. Детишки народились.
Жили не бедно. Сашка, хоть и был сварщиком средней руки, но зарабатывал достаточно, в основном по калымам… Почти не пил.
А потом случилось… Враз…
Младшенькая, Наташка, пошла в восьмой класс. Что- то не получалось у нее по геометрии. Она склонилась над учебником, кусала губы с досады, потом расплакалась.
Сашка, читавший рядом в кресле газету, решил помочь.
— Натка, давай я попробую… Когда- то я силен был в геометрии.-
— Да пошел ты! – вдруг злобно огрызнулась дочь, блеснув диковато заплаканными глазами. И такая ненависть промелькнула в этом взгляде, что Сашка опешил и… испугался! А добила его жена. Не отрываясь от телевизора, она поддержала дочь:  — Отстань от нее… дай уроки доделать…
И именно в этот момент он понял – его не любят. Самые родные, самые близкие, самые любимые, за кого он отдал бы все – не любят! Не умом – сердцем понял.
Встал, вышел на кухню. Достал из холодильника начатую бутылку водки, налил в стакан. Пальцы дрожали. И, почему- то, дрожала левая нога. Подождал немного – и опрокинул в себя водку. Запил из- под крана. Открыл форточку и закурил.
Он не умел жить без любви.
…С этого дня его никто и никогда не видел трезвым. Он никогда не ругался, не дебоширил, не напивался до скотского состояния. Просто потихоньку пил и пил. И жил… Потихоньку…
Оказалось, и это ни сколько не радует и не печалит домашних. Он, почему- то, оказался им безразличен. И он не знал – почему. Он по- прежнему любил их, как любит собака хозяина, как маленькие дети маму- папу… то есть ни за что… просто так… просто любил… А его, оказывается, уже нет… если вообще любили…
…Года через три после этого случая он ушел из дома. Отписал свою долю жилья детям. Попросил Светлану не выписывать его пока. «Посадить ведь могут… Обоснуюсь где- нибудь, потом…» Что «потом» — он не знал. Светлана кивала головой и молчала. Взял кое -какие шмотки, документы. Постоял в прихожей, потом все -таки спросил:
— Свет, как же так?.. Что случилось с нами- то, а?..
В глаза смотреть не мог, уставился на обувную полку и так и смотрел.
— Ничего, Саша, ничего, все нормально…- та тоже смотрела в сторону. – Не спейся только…нечего спиваться…-
…Он ушел. Ему страшно стало жить в пустоте, отдавая неведомо куда свою любовь.
…Окурок обжег пальцы. Матюгнувшись, Сашка поднялся. Ополовинил чашку, добавил жир и специи. Пообедал. Пересыпал вторую половину в собачью миску, добавил сухарей, кипятка из чайника, размешал, потрогал пальцем. Нормалек! Айда кормить…
Собака Ладка, увидев Сашку с родной миской, радостно заскулила, запрыгала по вольеру.
— Тихо ты, тихо, опрокинешь!- одернул ее Сашка. – На, лопай!-
Собака уткнулась в чашку, не переставая крутить хвостом. Сашка присел рядом. Потом, неожиданно для себя, осторожно погладил собаку.
Ладка оторвалась от еды. Долго облизывалась, глядя на него. Затем потянулась к нему и лизнула в лицо.
— Ну тебя к лешему! – Сашка утерся, поднялся и вышел из вольера. – Лопай давай…-
…Шли дни. Сашка заметил, что в каком бы углу стоянки он не работал – Ладка постоянно смотрела в его сторону.
Они привязались друг к другу. Он прибрал вольер, выбросил старые тряпки из будки, натаскал полыни от блох. И, главное – договорился рядом, в яслях, забирать остатки от обеда. Выходило около кастрюли, Ладке хватало. А лапшу ее он больше не половинил. Как- то стыдно стало…
Собака сильно располнела в последние дни, ходила с трудом и все время хотела есть. Она вот- вот должна была ощениться.
— Кобыла, я тебя так не прокормлю, — делано удивлялся Сашка. – Я и то меньше ем. Он теперь все перекуры проводил в вольере. Да и после работы – час, два – все копошился у нее. То в будке что-то подколачивает, то какой- то несуществующий мусор выметает, а то и просто – сидит с ней, гладит, о чем- то рассказывает. Доходило до того, что она засыпала, положив морду ему на колени. Тогда он замолкал. И даже не гладил ее, боясь разбудить. Почему- то в такие минуты страшно хотелось курить. Но он сидел, замерев – и смотрел на нее. А она, просыпаясь, лизала ему ладошку, тяжело вздыхала – и снова проваливалась в дремоту. А он… Да что он!.. Плакал себе втихаря от благодарности к собаке, да стыдливо оглядывался вокруг – не дай бог кто- нибудь увидит мужика с соплями, стыда не оберешься!

В тот день выдали зарплату.
Сашка, на правах уже «хорошего» работника, отпросился у директора часов с одиннадцати. Зашел в магазин, взял сто граммов на разлив и бутерброд.
Вышел на крыльцо. Потягивая водочку, разговорился «за жизнь» с такими же, опохмеляющимися с утра. Затем еще раскошелился на сто граммов. Продавщица протянула ему отмеренную дозу в разовом стаканчике.
— Бутерброд?-
А он, что- то подсчитывая в уме, прослушал ее и рылся в карманах.
— Бутерброд будете? – повторила та устало.
— Нет… Девушка, дайте колбасы. Это ж сервелат у вас? – он тыкнул пальцем в витрину.
— Сервелат.- Та не удивилась. Она вообще на этой работе перестала чему- либо удивляться. Но сказала на всякий случай: — Он дорогой. Докторскую лучше возьмите.-
— Нет, сервелат давай! –Сашка нашел, наконец- то, деньги. –Только так: грамм сто пятьдесят отрежь…и бутерброд с докторской… Один… А сервелат в бумагу заверни!
— Хорошо.
Он опять вышел на крыльцо.
А когда через полчаса шел по улице, некоторые из встречных недоуменно на него оглядывались: Сашка разговаривал сам с собой. И не просто разговаривал, а еще и жестикулировал.
— А лапша?.. Две недели проживу, как пить дать!.. И еще на чай останется!.. А потом аванс дадут… — Он остановился, подсчитывая что- то. Кивнул головой, соглашаясь с чем-то, и двинулся дальше.
Он завернул на стоянку. Сверху, из будки охранников, ему через стекло что- то крикнула Людмила.
— Щас, погоди, приду,- махнул он ей рукой и потопал к вольеру.
— Во, кобыла, дрыхнет,- не видя собаки с радостным восторгом подумал Сашка. – Я ей такую вкуснятину несу, а она дрыхнет!..-
А у охранников Людмила, не сумев открыть форточку, чтоб окликнуть дворника, испуганно тараторила: — Нин, пойдем быстрее! Пойдем, а то как бы он чего!.. – и натягивала сапоги. – Блин! Угораздило ж директора сегодня все с Ладкой удумать!.. Говорила ему, козлу, в субботу- воскресенье, когда СанькА не будет!.. О, Господи, ну что за замок такой?! – Она, наконец, обулась и потянула сменщицу за собой, к вольеру.
…Он присел на корточки перед ней. Глаза Ладки, остекленевшие, неживые, смотрели куда- то мимо него, в небо.
— Что ж ты…а? – глухо проговорил он. – Что ж ты, а?.. Ладка, что ж ты…
Плечи его затряслись. Слеза упала на вздувшийся собачий живот. Он машинально вытер ее рукой с зажатым в ладони сервелатом. – Что ж ты, Ладка… — как заклятие твердил он, продолжая гладить ее живот. И вдруг бессильно завыл, захлебываясь слезами.
Позади молча стояли сторожа.
А он выл.

С У Х А Я    В Е Т К А.

— Ну, как вы здесь жили-то?

Григорий сидел с братом за опустевшим, уже прибранным столом. Лишь перед ними стояла бутылка водки да тарелка с холодцом.

Разошлись уже все, хоронившие и поминавшие маму. Сестра Наталия копошилась на кухне с Лидой, женой брата Сергея, посуду мыли, переговаривались невнятно.

— А чего… По-старому живем… Ничего нового… Тракторю так же, а Лидка — на птичнике… Чего у нас… По-старому все…

Сережка сидел с темным осунувшимся лицом. Кожа обтянула скулы, как у скелета. Лишь две глубокие складки вдоль носа да мешки под глазами… На брата старался не смотреть. Ладони сжаты на столе в замок. Боялся: разожмет, а пальцы задрожат.

— Ты чего так поздно приехал-то? Чуть без тебя не закопали…

— Машина сломалась, — Григорий отвечал спокойно, хотя внутри все вибрировало от этой мысли: закопали — и даже напоследок маму не увидел бы. –Пока попутку поймал… К вам же мало кто ездит: грязище- не проехать… Водила, когда починится, подъедет за мной.

Он взял бутылку, разлил по стаканам.

— Так ты что, без ночевки? — Сережка поднял голову. — Без. Хрен ее знает, как обратно доберемся. А завтра в девять встреча важная, там опаздывать нельзя…- Он осекся, поняв, что сморозил что-то непотребное. – Давай за маму,- сказал глухо.

— Давай.

Сережка тоже встал. Помянули.

Вошла старшая сеструха Наталия.

— Мужики, ну, что ж вы без закуски?! Сейчас, я принесу.

— Да есть холодец, не надо, посиди с нами…  

— Сейчас, сейчас…- Она принесла все-таки соленую капусту, хлеб, котлеты.

Теперь сидели втроем. Три ветки одного дерева. Еще раз помянули маму.

Григорий не затуманенным пока еще взглядом обвел жилище брата. Старое какое все… И мебель, и обои… Опрятное, но уж

какое-то… Старое, одним словом… В городе сейчас такого уже не увидишь. Убогая чистота…

Заметил на низу шторы таракана. Передернулся брезгливо. Домой! Какая, к черту, ночевка?!

-Ребята, пока не запьянели, давайте о матушкином доме поговорим. Чего делать-то?.. Делить, что ли?.. – Наталия посмотрела на братьев.

Сережка опять опустил голову. Отчего-то стыдно было говорить и даже думать об этом. Чего там… Как на базаре получается… Умерла только, а мы… Матушкино…

-Делить, конечно!- услышал он голос среднего, Григория. И почему-то облегченно вздохнул. Решили — так решили. И слава Богу…

— Ну, коль Гриша говорит делить — значит, делить…- Наташкин голос по-прежнему звучал спокойно. Расспроси там у себя: может, кому под дачку надо? Наши-то не купят: безденежные… Домик еще добрый… И фундамент каменный… 18 соток…

— Разве восемнадцать? — удивился Григорий. – Я всегда думал: соток тридцать! Поле целое!

-Это ты просто маленьким все помнишь. В детстве все большим кажется. Лид, посиди с нами,- позвала она появившуюся невестку.

-Сейчас я… Птице насыплю, приду…- Та с полным корма ведром вышла во двор.

— Ну, делить- так делить…- повторила Наталия. –А ты Сашку Заречного часто видишь? Он, говорят, с тобой работает…

— Редко. В одном здании, а конторы разные… Редко…- Григорий откромсал вилкой кусок холодца, подцепил и, страхуя другой ладошкой снизу, отправил в рот. – Да у них, честно говоря, «сдувается» контора, — продолжал он говорить с набитым ртом.  – Директор дурак попался. Конъюнктуры не чует. Рынок — его ж чувствовать надо! «Сдуваются»! — махнул он рукой. – А ты чего про него вспомнила?

— Давно уж к своим не приезжал. Месяца два. Раньше — чуть ли не каждую неделю, а сейчас… Тетка его просила у тебя спросить: может, что знаешь? У нас же здесь ни телефона, ничего…

— Не, не знаю, — ответил Григорий. Он враз помрачнел. Здесь, в родной деревне, он не был три года. И вспомнил, что Сашка действительно часто ездил в деревню. И все с полной машиной  гостинцев. – Ты что, коришь меня, что ли? Что выбраться к вам не мог?..

-Побойся Бога, Гриш! Я ж тебе про его тетку говорю!

-Думаешь, если я зам директора, то все могу, да?- не слушая ее продолжал с напором Григорий.  – Думаешь: бросил все и спокойно поехал, да? Да я по полгода в одних командировках мотаюсь, семьи не вижу! А мне здесь — укорять!.. Совести у тебя, Наталка, нет! «Бросил»… Брошу- и «сдуюсь», как Заречный! И что, на паперть?

— Дурак,- тихо сказала сестра, тяжело поднялась, вышла на кухню.

— Ну, вот чего она?! — сунулся Григорий к Сережке. – Чего под кожу лезет?!

— Ты и впрямь дурак, что ли?- Сергей внимательно посмотрел тому в глаза. – Чего ты выдумываешь? Тебе бело, а ты — черно… Натка тебе одно, а ты, как попка: «не мог вырваться, не мог вырваться»… Все мы понимаем, чего дуркуешь? Ешь, вон, закусывай, а то скопытишься…

Гришка, и впрямь, потяжелел. И ввинтилась в башку какая-то неопределенная обида. Не понять — на кого и за что… Но обидно было — до жути!

— И не привязывайся к Натке. Мы с тобой по гроб жизни ей обязаны! Ей да мамане нашей… Если б не они — хрен бы мы с тобой выучились.

— Ну, ты-то особенно выучился! — язвительно вставил Гришка.

— Сколько бабы могли потянуть — на столько и выучился!- отрезал тот. – ПТУ- это тоже два года. А они одни здесь «ломались». И батя парализованный, и нас снабжать надо, и самим что-то кусать… Молчи лучше! Спасибо бы лучше ей сказал! Дурак ты, Гришка…

Помолчали.

— По командировкам–то куда мотаешься? Не в наши края? А то б заехал…

— Нет. По миру все больше… Здесь, в России — редко…

Вошла Лида.

— Гриш, там машина какая-то иностранная подъехала. За тобой, поди? А ты что, не останешься?

— Нет, Лид, ехать надо. – Григорий встал. Хмель после Сережкиной тирады вышибло разом, будто и не пил. Он взял бутылку, разлил по стаканам.

Из кухни вышла Наталия.

— Ну, давайте, что ли…- неуверенно произнес Григорий. – За матушку… Пусть земля ей будет пухом.

Все подняли стаканы.

— Гриша, я тебе потом документы с оказией вышлю — подпишешь… А я уж здесь, потом, в конторе…

-Подожди ты, — досадливо прервал он ее. Как-то брезгливо ему стало в этот момент о шмутках говорить, а она, вон — лишь бы чего- нибудь ухватить… — За матушку!

Выпили. Стали прощаться. Григорий уехал.

. . .

Он сидел на просторной светлой кухне перед ополовиненной бутылкой конька, и взгляд его, упертый в белое пластмассовое перекрестье окна, казался пустым и бездумным.

Хлопнула входная дверь. Но до того, как появилась жена, в кухню ворвался запах ее еще утреннего парфюма. Тук-тук — туфли сняты. Тук — сумка брошена у зеркала.

— Гриш, ребята приезжали?

Он обернулся.

— Я спрашиваю: дети были? А ты чего такой потерянный?

Она подошла к нему. Увидела на столе бумаги. Взяла, прочитала внимательно.

— Натка всю свою долю Сережке отписала. Или его детям,- глухо сказал Григорий и выпил из стакана.

Она машинально отодвинула от него бутылку и дочитала бумаги до конца. Ласково потрепала его по голове.

— Ну, чего ты… Говорили ж об этом… Тебе хоть частичку надо было от родителей получить на память.

— Особенно… в рублях… — произнес он раздельно. – В рублях… особенно… Я эту свою долю в десять тысяч за два дня зарабатываю… А получить надо! Как же, на память!.. А Серый их за полгода зарабатывает… Значит, Натка за него еще полгода отрабатывает… Сначала за меня пять лет… Потом за него два года… Теперь еще полгода… А мне, Иуде — «на память»… Раз маму схоронили…

Она присела перед ним на корточки.

-Дурашка, я же тебе говорила: через них федеральную дорогу тянут! Я сама проверяла, через наше министерство бумаги проходили! Попридержать нашу долю, не продавать пока! Там через год-два земля миллионы долларов будет стоить!

Он изо всей силы ударил раскрытой ладонью по этому красивому любимому лицу. Жена отлетела к холодильнику, больно ударилась об угол. Засучила ногами, пытаясь подняться. Кровь из носа струйкой быстро бежала по подбородку и шее. Глаза — изумленные и полные ужаса и слез.

А у Григория будто что-то отпустило внутри. Он спокойно взял бутылку и выпил остатки из горлышка. И коньяк так же струйками тек у него по подбородку и кадыкастой шее.

— Я вспомнил, — вдруг сказал он совершенно трезво. – Когда у Заречного умерли родители — все братья ему свою долю отписали. Чтоб доучить. Он доучился. И почти всех в город перетащил. А кто не поехал — помогать стал. Да у нас вся деревня такая! Ни одной паскуды не было! Если только пришлый, со стороны…- Посмотрел на жену. – Чего развалилась?! Платье хоть одерни, заголилась вся! За пятьдесят уже, а все, как проститутка, наряжается! И все «деньги, деньги»!.. Когда ж нажретесь до отвала?..

. . .

Примирились они, конечно. Не сразу, но помирились. И кровь, и слезы утерли. И в деревню свою он через некоторое время съездил.

Выкупил у Сережки полностью домик матушки. Положил перед Наткой с Сережкой газетный сверток с деньгами.

-Это…- Слюна в горле стояла комком. –Вы… эт самое… сами поделите… Как хотите.

— Сколько здесь? — голос у сестры был, как всегда, спокоен.

— Двести тысяч.

— Куда столько? Ты же говорил: больше тридцати не дают.

— Это сейчас не дают! — занервничал Гришка. – А потом дорожать будет! Дорогу через вас пускают. А зачем вам «потом»? У меня сейчас есть!

— Все равно много. На всю жизнь хватит…

-Во! А я что говорю?!

Наталия неуверенно посмотрела на младшенького.

А Гришка вдруг перестал горячиться.

-Братишка… Сестренка… Я вас очень прошу — возьмите!

Наталия перевела на него взгляд.

— А чего, Гриш, возьмем!.. Возьмем же, Сережка? Возьмем, братишка, не расстраивайся ты так, возьмем… Ты с ночевкой?

-Ага, — неожиданно для себя ответил Григорий. – Водилу бы где притулить…

-Я его к себе в дом сведу, а здесь посидим…

-Посидим, посидим…- Лида уже накрывала стол. И Сережка почему-то застенчиво улыбался.

…Григорий переписал домик на жену: пусть сама спекулирует. И начисто вычеркнул все это из памяти и сердца.

И лишь когда встречался в управлении с Сашкой Заречным, то старался делать вид, что не увидал того, не заметил. Чтоб не здороваться.

То ли неприятно было.

То ли стыдно чего-то.

                               —————//——————

 

 

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.1