Черный ветер, белый лед

Это была первая электричка из Москвы в Тверь. Вагон был пустой. Я сел у окошка, довольный тем, что народу будет немного, и поездка обойдется без коробейников, предлагающих разные товары. В вагоне, не считая меня, был только один дядька. Сначала он сидел на первом к выходу сиденье спиной ко мне, но потом встал, осмотрелся и, подойдя, уселся на параллельную моей скамейку. Я неодобрительно посмотрел на него — тоже выискался попутчик.

Поняв мое настроение, дядька пояснил:

— Еду до солнышка, боюсь проспать. А ты куда?

Узнав, что я еду в Тверь, он попросил толкнуть его под Солнечногорском, если уснет.

Был он в куртке с таким широким песцовым воротником — точно воротник этот просто по ошибке приладили не к женской, а к мужской куртке. При этом на воротнике блестели капли растаявшего снега. Блестели они и на седеющих бровях неожиданного моего попутчика, точно кто-то воткнул в них булавки с прозрачными бусинами.

Электричка тронулась, дядька не заснул, и мы мало-помалу разговорились. О том, что — вот же жизнь: встаешь — темно, и с работы приходишь — темно, о том, что погода в наших краях совсем не та, что в других, и о прочем, о чем обычно говорят незнакомые меж собой люди, вынужденные коротать время в недолгом совместном пути. Мы познакомились. Формально, конечно. Его имя прозвучало для меня пустым звуком — зачем запоминать, как зовут случайного попутчика, которого ты никогда больше не увидишь. Не стал и он запоминать мое. Когда я назвался, он в это время старательно выковыривал языком что-то застрявшее у него меж зубов. А когда выковырял-таки, сначала хотел выплюнуть на пол, но покосился на меня и постеснялся это сделать. Он переждал с минутку и, чтобы я не заметил, потихоньку вытащил изо рта и щелчком бросил под соседнее сиденье.

За разговором выяснилось, что работает он на складе под Солнечногорском. Он принялся рассказывать, какие товары есть у них на складе и даже перечислял их госты, как делал бы это беседуя с коллегой, а не со случайным попутчиком. Вероятно, ему и в голову не приходило, что кто-то может не знать или не интересоваться разными марками цемента, гипсокартона, ондулина, рубероида, лаков, красок и прочего, что есть у них на складе. Мне это было безразлично, но попутчик этого не замечал, и все говорил, говорил, говорил.

— А как, вообще, жизнь? — перебил я его.

— Как жизнь? — удивился дядька, и глаза его распахнулись.

Так у чадолюбивой мамаши, рассказывающей о каком-нибудь своем сынке, недоуменно распахиваются глаза, когда слушающий мнется, мнется, а потом вдруг отчаивается и спрашивает, а о ком, собственно, речь?

— Да, в общем, нормально все. Главное, что работа кормит. А что еще нужно? — он немного помедлил и добавил. — Правда, директор наш проходимец, каких поискать!

— Проходимец?

— Ну, да, поднялся из самых низов, прошел огонь, воду и медные трубы. Такого на вороных не объедешь. Свой-то интерес он четко блюдет, в делах прет, как танк, а мы за зарплату одну пашем.

— Ну, такое не редкость.

— И дисциплину строгую на складе держит. Но это даже и хорошо.

— Чем же это хорошо?

— А время быстро идет. Заступил, не успел оглянуться, а уж смена к концу. А если б делать было нечего, то время бы только так тянулось. У нас все пашут. И наши, и гастарбайтеры.

— Много гастарбайтеров?

— Немало. У нас ведь еще рядом со складом производственный цех, который тоже, как бы наш. Так там узбеки, таджики, другие азиаты. И даже два китайца.

— Сколько ж им платят?

— Сколько платят? — голос попутчика посерьезнел, как серьезнеет всякий голос, озвучивающий цифры нешуточные. — Да тыщ по сорок, думаю, не меньше. Они на электрокарах работают. Я считаю, для них это очень даже хорошо. Разве в Китае они заработали бы столько? Кстати, сказать, из-за китайцев тут одна история случилась…

— Что ж за история?

— Сам понимаешь, что гастарбайтеры у нас работают без всякой квоты. Начальству это выгодно — не нужно налогов за них платить. Но если нелегала застукают, то штраф — восемьсот тысяч втюхают. И тут решили проверку сделать. Ну, у директора везде связи, его предупредили о проверке, и он сказал всем гастарбайтерам пока на работу не ходить. А выходить, когда уж проверка пройдет. Однако ж надо кому-то на электрокарах работать? Вот и взяли какого-то мужичка вместо китайцев. Мужичок так себе, щуплый, никакой. Правда, я его особо и не видел — ведь я все в конторке своей сижу. Но вроде его фамилия Гонозов. Ну, день проходит, два, три. Проверки все нет, Гонозов на каре работает. А потом слышу шум, Аннатонна заверещала, ну, наша приемщица. Потом Горох ко мне заходит.

— Горох?

— Ну, так-то он Горохов, но мы его Горохом зовем. Менеджер наш. Ну, не совсем менеджер, а так… Короче, неважно. И говорит, что застукал, как новый карщик Гонозов стал к его Аннетонне клеиться. А тут надо сказать, что у Гороха есть, конечно, жена, но она мегера. И вот Горох давно уже с Аннойтонной шуры-муры водил. Даже, может, и женился бы Горох на Аннетонне… Но все ж таки не хотел.

— Что ж не хотел? — поинтересовался я.

— Горох правильно все понимает. Он говорит, дескать, мне уж за полтос. У меня все есть: и дом есть, и дачу я хорошую построил, детям и внукам достанется. А если уйду к Аннетонне, то опять все придется сызнова. И дачу, и все прочее. А силы уж не те. Да и зачем? Аннатонна недавно участок взяла и хотела его разрабатывать… А мне оно нужно? — говорит Горох. Ну, вот и не женился никак на Аннетонне, а отношения с ней имеет. Вернее — имел. А тут новый карщик к ней стал клеиться. Ну, Горох, мужик здоровый, тряхнул он этого Гонозова пару раз, чтоб не клеился, да и делов-то. Но вот в обед ко мне в конторку приходит уже сам Гонозов. Сел в уголочке, молчит. Ну, дело понятное: думаю, неловко себя человек чувствует. Я тогда еще не понял, что он покойник…

-Кто покойник?

— Ну, Гонозов, электрокарщик.

— Покойник?

— Ну, да.

— Это Горох его так тряхнул, что он помер?

— Не, Горох тут ни причем. Этот Гонозов давно уж был покойником.

Я посмотрел на попутчика с таким изумлением, что тому пришлось сказать:

— Не, ты не думай, я не сумасшедший, и с водкой уж лет как пять завязал. Здоровье не позволяет.

— О чем же тогда речь? Как к тебе мог прийти покойник?

— Да я и сам не знаю, — мой попутчик, точно отведал чего-то кислого, опустил углы губ вниз и пожал плечами. — Но как-то мне очень скоро стало понятно, что он… ну… короче, давно уже мертвый… Понимаешь, он мне все рассказал… И как умер, и почему…

— Ну, и что ж он рассказал? — поинтересовался я, вглядываясь в лицо попутчика и выискивая в нем признаки безумия.

— Ну, вообще-то дело темное… Короче говоря, он, этот Гонозов, полюбил одну бабу. Ну, вернее, не бабу, а барышню какую-то, потому что это давно уже было, когда баб не бабами звали, а барышнями. Ну, короче, пошли они в театр… Ну, или в оперу, я не знаю… Гонозов говорил, да я запамятовал, тем более что далек от всех этих дел. Для меня, что опера, что балет. Ну, смотрели они эту оперу, а Гонозов так расчувствовался, что заплакал. Ну, как я подозреваю, что он, конечно, не из-за оперы расчувствовался, а из любви к бабе, то есть — к барышне своей. А ей все по барабану было, как я понял, и опера, и любовь Гонозова. Может, кто другой у нее был кроме Гонозова. Она его засмеяла, короче… Ну, он ушел из театра один… манишка вся мокрая от слез, а на улице мороз был. Короче, он простудился и умер. А шинель, говорит, тонкая у него была.

— Шинель тонкая? — я едва сдержал смех. — Да этот Гонозов тебе просто лапшу на уши вешал. А ты — мне!

Рассказчик посмотрел на меня с укором, какой можно увидеть в глазах верного пса, которого хозяин ругает за безобразия, которых этот пес на самом деле не совершал.

— Не, не вешал, — убежденно сказал он. — Хотя по здравому рассуждению, такого быть не может, конечно, но только это было правдой. Он был мертвецом. Он, когда мне все это рассказывал, руку свою даже оторвал. Так волновался.

— Руку оторвал? Как это?

— Ну, дернул, кисть у него и оторвалась. Но, правда, он ее сразу же на место приладил.

— Сразу же?

— Быстро.

— А какая ж была эта кисть?

— Ну, как тебе сказать? С виду как бы протез. Но только не протез. Протез, он основательный, настоящий, блестит, а то была сухая кисть, вся иссохшаяся. И цвету непонятного — сероватого. Сразу видно, что рука, но только рука неживого человека. Ну, я Гонозову говорю: может, ты поешь, успокоишься? Я как раз тогда обедал… Я обычно прямо в конторке своей обедаю. Можно, конечно, в поселок в кафе ходить, и недалеко и, в общем недорого, не больше двухсот рублей там бизнес-ланч. Но мы туда редко ходим — некогда, работы всегда много. Да и двести рублей — тоже деньги. Каждый день в кафе-то не находишься.

— Двести рублей?

— Не меньше, но не о том речь. Так вот — я Гонозову говорю, съешь, хоть бутерброд, а он только горько так улыбнулся. И в самом деле, как он может есть? Я предложил ему покурить… Вообще-то на складе курить нельзя, нужно выходить в курилку, там у нас специальное место для этого отведено… Все-таки, — лаки, краски, много пожароопасного. Но, если директора нет, то я у себя в конторке курю…

— И что ж, закурил Гонозов?

— Да у него ж только кости — он и курить не может.

Когда попутчик сказал про кости, мне почему-то вспомнилось где-то прочитанное утверждение, что бирюза образуется из костей людей, умерших от любви. А потому украшения из нее хорошо носить влюбленным — бирюза убережет их в опасностях, поможет сохранить чувства.

— Конечно, по здравому рассуждению, такого и быть не может, чтоб покойники из земли выходили… — продолжал попутчик. — Но кто его знает — такая теперь жизнь пошла… Вон тарелки летают.

— А ты сам их видел, эти летающие тарелки? — спросил я с надеждой.

— Нет, не видел. — попутчик, поняв, что я продолжаю считать его сумасшедшим, посмотрел на меня с укором. — Никаких тарелок я не видел. Это все врут, думаю, про тарелки. Но вот же нашли недавно мамонта, который жил сто тыщ лет назад, взяли его ДНК, и теперь японцы хотят из этой ДНК целого мамонта воссоздать, со слонихой скрестить что ли. Короче, сейчас чудес полно, не то, что раньше. Раньше, конечно, такого быть не могло, а теперь я ни за что уж не поручусь. Ведь я сам видел, чувствовал даже, что Гонозов не живой. Может, у него любовь была такой силы, что не дала ему совсем умереть? Ведь если с помощью какой-то ДНК можно мамонта через тыщу лет воскресить, то уж любовь… Я и сам испытывал это чувство. Первый раз, когда еще старшеклассником был… И потом еще раз… Ну, может, я и не любил, только влюбленность чувствовал… А этот Гонозов, может, по-настоящему ту барышню любил… Ну, вот и… Хотя я, как здравый человек этому все-таки не верю. Не верю, а сам видел. Вот ведь как бывает!

— А ты рассказывал кому об этом?

— Рассказывал.

— И что?

— Не очень-то верят. Как и ты. Оно и понятно, я и сам не поверил бы.

— А директор-то знает?

— Не, если б я ему рассказал, то он бы этого Гонозова в кунсткамеру какую продал. Да и быстро все это произошло. На следующий день уж проверка была, китайцы на кары вышли. А Гонозов пропал, будто его и не было у нас.

— А где ж он жил, этот покойник Гонозов, когда у вас работал?

— Я вот и сам об этом думал, — попутчик быстро глянул на меня. — Если б он в могиле лежал, то одежда его была бы грязная, и как бы он в таком случае на работу ходил? Значит, он в каком-то другом месте жил. Ну, наверное, правильнее сказать, — обитал. Как покойник может жить? Но где-то все равно он должен был находиться, где-то же он должен ночевать? Сам ума не приложу.

-Ну, и как теперь эта ваша Антонина? Она-то хоть поняла, что это был не электрокарщик, а покойник? — спросил я с усмешкой.

— Не Антонина, а Анна Антонна, — поправил меня попутчик. — Не знаю, что она поняла и не поняла, но забрал ее к себе этот Гонозов. Через день слегла Аннатонна в больницу с воспалением легких, и уж не вышла. Быстренько ее там скрутило — говорят, за несколько дней. А ведь совсем недавно только на пенсию вышла, мы отмечали. Электрический самовар ей еще подарили. Как я понял, Гонозов принял ее за ту свою бабу, ну, за возлюбленную, которая в театре его обсмеяла. И с собой забрал. Вот ведь, как получается: один ради женщины палец о палец не ударит, как Горох, а другой от любви и из гроба поднимется. Вот ведь какая разница бывает… Хотя на мой вкус, Аннатонна так себе была…

— Слушай, ты вот все мне это рассказываешь — а как же ты едешь на работу? — спросил я. — Не боишься, что там опять окажется этот Гонозов и тебя тоже заберет?

— Нет, не боюсь. Во-первых, я ему ни к чему, я не Аннатонна. А потом… как без работы? На новое место идти — не возьмут. Возраст у меня уже не тот. Мне через три года на пенсию. Да и что пенсия… И дальше придется работать, иначе — зубы на полку.

Пришли контролеры, проверили билеты.

— Ну вот, за разговором так и не уснул, — сказал мой попутчик. — Через десять минут — солнышко. Всегда на этом месте билеты проверяют. Да ты не думай, я не сумасшедший. Да и рассказывать про это я не хотел. Так уж вышло.

Он вышел на Подсолнечной, электричка полетела дальше. За окошком вагона стояла непроницаемая мгла, только иногда в ней неожиданно мелькали огоньки. Вот проехали Клин, Завидово. И опять за окном, сколько в него ни вглядывайся, сплошная мгла. Но я знал, что уже лечу по железной ниточке посредине Московского моря. И что в этой черной мгле над черной бездной воды бредут рыбаки. По тонкому белому льду Московского моря.

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.1

  1. Прочитала рассказ. Замечательный! Открыла для себя нового автора. Прекрасный писатель, настоящий мастер!

  2. Замечательно!
    Впечатлила писательская манера и сам сюжет, увенчанный великолепной концовкой.
    С искренним интересом и уважением,
    Светлана Лось