Мой милый Фантомас. Продолжение. Часть вторая

Антуан проснулся тяжело, промозглое сознание давило, в теле ютилась сытая, неухоженная никчемность. Чувство предвещало жизнь. Долго боролся с мыслью — вставать, неизбежно фиксируя усталую сущность бытия, либо помотаться в неге недосыпа, добирать крохи кудлатых эмоций, что проникнуты сопротивлением унылой волоките дней… В зеркале ванной изобразился чрезвычайно несвежий человек — портрет хандры. Соответственные образы мутили голову. Вчера был адский ливень, но презрев накануне телевизионного синоптика, не взял зонт. Одолжила мадам Жюли в обязательном утреннем бистро, однако не получилось вернуть вечером — моветон. Она, вне сомнений, будет улыбаться, подавая утренний кофе и принимая расшаркивания, но холодный блеск глаз — чудится, ее чрезмерная обходительность есть провокация казусов этого духа — непременно оставит на весь день осадок. Не забыть бы теперь. Дежурно пришла сентенция (в промозглые настроения родственные имели усердие наседать): «Пессимист: худшее впереди; оптимист: не все так плохо; реалист: жизнь — самоубийство». Мысли ползли и падали, точно пьяные от зимы мухи со стекла.
Свернув на рю де ля Гар, наскреб в кармане сор, урны под рукой не существовало — сморщился, как же так? Ах, какой недосмотр, чем озабочена мэрия родимого Амьена!.. Несомненно, он просто не в своей тарелке — впрочем, дислокация угождала. Постановил было: «Недурно бы умереть…» — Досадливо поморщился: — «Опять обойдется».
Как водится, обуздала рефлексия: воплощение так расходится с натурой, потенциалом, чаяниями, наконец. Впрочем, чего он хотел? Музыки? Ну да, звуки одолевали с детства. И это чередой обстоятельств забрило в рок, что и вызвало отчаянный протест аристократических родителей. Сунуло в биологию случайно, впрочем, не совсем. Мама с младых ногтей одолевала физикой, философией, по существу же торила тропу в парфюм, коль скоро супруг состоялся магнатом отрасли. Папа был холоден в отношении будущности отпрыска, родительские чувства эксплуатировала исключительно дочь.
Набредя на профессию, Антуан невольно тронул текущие события, выкарабкался этот назойливый русский. «Пъётр», какое неловкое наименование, отчего-то товарищ морщится на Пьер, приходится ломать язык. Пъётр Тащилин, фамилия не произносима совершенно, чего они хотят с такими метриками, какой к ляду коммунизм — прекраснейшее о-ля-ля! Хотя «свобода, равенство, братство» как раз фокус галльского брожения — надо же было такую нелепость заершить! Впрочем, уже девяностые, после шестьдесят восьмого (вспомнился детский революционный восторг) Франция окончательная рыхлятина, Россия же совсем недавно скандально обрушилась, в этом что-то есть.
Словесные похождения того на французском (фразы, надо отдать должное, строит он ловко, но произношение…) — превосходный кошмар, получается натуральное арго, даже бонжур у Пъётра звучит шершаво. А тщета коллеги грассировать — это вне самого минимального представления об адекватности. А непереносимые оправы очков! А пассажи касаемо свободы! Впрочем, его, кажется, и отрядили благодаря знанию языка (о, небо!)… Пф, однако отчебучили вчера славно «У Ксавьера», воочию Антуан убедился в удали русских. Это касается не только пития, но сытого и хмельного обаяния, простецкого на первый взгляд, но какого-то надежного шарма. Как неуклюже и вместе ловко он уписывал омаров. А танцы? Сколь залихватски — весь зал был очарован. Между прочим, Мари кокетничала напропалую, — не это ли, вообще говоря, точит? Когда задирали её бесконечные шашни? — а тут что-то сквозит: флю, хищный прищур, он таковые знал. Кстати, и его язык Мари нравится, она находит провансальский патуа. И русский брал пас, надо отдать ему должное — снюхивались будто собаки. Большевик, мерд…
Петр Васильевич Тащилин — ну, давайте, наконец, поприветствуем земляка — ожидал вне лаборатории на тенистой аллейке напротив замысловатого особнячка, что умещал таковую, под вялое журчание жирандоли отрешенно вертел в пальцах травинку. Погрузнел, обдало сединой — что вы требуете, больше двадцати лет минуло от последнего свидания — однако узнаваем вполне: характерная Петина физиономия времени не подчинялась. Взглянул на трехэтажное, без учета мезонина, строение, это спровоцировало невесомые мысли: «Все-таки насколько они производительны — мизерная по нашим объемам лаборатория, а какие результаты… Антуан экий симпатяга: умница, анархист. Впрочем, я тоже вчера, вроде бы, состоялся в ударе. Черт бы взял Мари — расщекотала». В мотив две молоденькие вертихвостки в длинных пуловерах — Европа стойко отказывалась от лифчиков — громогласно обсуждали некую деталь жизни, Тащилин ненастырно проводил косым глазом. По бордюру фонтана, важно кивая клювом, дефилировал голубь… Вдалеке нарисовался Антуан, махал рукой, распахнутый плащ, связанный шарфом на шее, широко полоскался. «Прекрасный молодой человек (разница возраста не превышала десяти лет)», — в очередной раз подумал Петр и, соорудив широкую улыбку, неторопливо встал. Обнялись, коллега тараторил.
Консьержка, мадам Фурнье, душевно протянула кисть для поцелуя: Петр Васильевич с первого посещения настоял на церемонии, шутливо обосновав страсть к женским рукам: они передают в широком смысле гармонию женщины — у мужчины рот.
— Мадемуазель, — Петр настоял на обращении («Вы юны — не спорьте!»), он усвоил прием: русским сходило практически все, — я понимаю, отчего Антуан так регулярен.
— Ну что, все готово? — войдя в лабораторию, спросил Антуан у Жюльена, вихрастого, юркого ассистента.
— В общем и целом, — ответил тот, крепко пожимая на русский манер руку Петра Васильевича и похлопывая по плечу. С патроном был приметно суше.
Уткнулись в приборы… Через час Антуан откинул голову, заложив одновременно за нее руки.
— Черт бы вас взял, русских, а ведь все шло как по маслу!
Петр Васильевич самодовольно перекосился на кресле:
— Я предупреждал — чем-то похоже на робертсоновскую транслокацию.

Давайте скажем прямо, Мари не имела шансов не понравиться. Ее настоятельное сходство с Милен Демонжо — эта актриса угадала Тащилину на самые впечатлительные годы — не то что настраивало, настораживало. Между прочим, когда Петр естественным порядком отметил сходство, чуть скуксилась:
— Иметь подобные плечи… И потом губы — это вульгарно. Бордери пересолил: не поверю, чтоб Миледи могла носить такой рот.
Ее аристократическое обаяние могло очаровать кого угодно. Впрочем, Тащилин достаточно поездил по миру и в некотором смысле был стоек, но здесь симпатия женщины была столь очевидна — пусть действовала общая мода на русских — что не откликаться стало бы неприличным. Как часто случается, такие вещи заставляют озорничать.
В первый же вечер, обедали в ресторане, было рассказано порядочно: родители женщины погибли в океане, яхта подвела, живет одна с небольшой челядью в родовом доме в предместье Амьена (брат и сестра обитают соответственно в Италии и Америке) — с Антуаном давно вместе и обособлено, так удобней — занятия меняла, даже примеряла актрису, но это несносное сходство… Теперь увлеклась живописью, ну и, разумеется, музыка, самое основательное, впитанное с детства — о сюите «Дело призраков» поговаривал Марсель Ландовски. Впрочем, тут исключительно по вдохновению, профессиональных притязаний нет. Петр не преминул осведомить: жена занята в филармоническом оркестре, неустанно гастролирует.
— Вы, таким образом, разбираетесь! — возбудилась Мари. — Вам придется слушать мои сочинения. — Сделала непременную оговорку: — Антуан склонен к современной музыкальной эстетике. Думаю, здесь замешан визуальный ряд — это свойственно экстравертам. Вообще, иная энергетика.
— Догадываюсь, Пъётр понимает меня, посиди-ка в нашей профессии, — отбоярился тот.
— Но ты слышал!
— Твое предположение — наш друг конкретно о музыкальных вкусах не выразился. И, безусловно, теперь уже не станет.
Петр изловчился:
— Я провинциал по духу. В целом мне ближе мелодическое основание.
Мари щелкнула пальцами:
— Вы подтвердили в расписании сеанс моей музыки.
Она с Жиро состояла в шаловливом соперничестве — это наторенный Тащилин отметил машинально: в окончательное подтверждение тот выдал собственную исповедь. Виктор Леже, протектор Петра, одну за другой тянул крепкие сигарные сигареты и мягко щурился сквозь дым на сотрапезников.
Выяснилось, что Мари с Антуаном едва ли не единственно совпадают в идеологическом аспекте — впрочем, расходились в отношении Маастрихтского договора — где-то леваки («вот он — интерес ко мне», мелькнуло у Петра): Шпенглер, Тойнби, Сартр до сих пор умещались на пьедесталах (Мари была знакома с Симоной де Бовуар, урок личной жизни великой женщины, как убедится Тащилин, пустил корни). Особенно Жиро с охотой рассуждал:
— Странно уповать на справедливость. Откуда получить таковую, например, в любовных отношениях. А дети — умеют только требовать. Десять миллионов долларов, которые платят за Пикассо, говорят не о его мастерстве, а о излишестве у людей. О том, что человечество давно способно жить сносно. Но людская природа подобного не допустит… Расслоение уже в трехкратном размере — в сущности, показатель преступности власти как таковой. Однако власть и есть бог… Собственно сказано: не просите у бога справедливости, иначе он вас накажет.
Вы как хотите, но в прическе Мари угадывалось нечто от Элен, подружки Фандора. И вообще, дивная женщина — ее уже было достаточно, чтоб сполна оценить Францию.
Отличная поездка в Жапризо. За рулем сидела Мари, Тащилин расположился сзади, стрекотала в унисон роскошному мерседесу:
— Ах, взгляните на ласточку — предвещает дождь. Вы вольны спорить, но затяжной дождь имеет прелесть, нахмуряет печаль, мечтательность. Мечта — сущность бога, так, кажется, сообразил Толстов…
— Толстой.
— Анна Каренина прелесть, я была влюблена в нее в пятнадцать лет.
— В нее или поезд? Пятнадцать лет — шикарный возраст в смысле суицидофилии. — Это, дело ясное, Жиро.
— Ты несносен, убери перчатки с панели. Французы любят русских женщин, во всяком случае, это заметно по громким творческим именам. А знаете почему, на мой взгляд? Женщина вообще алчна, и это самый въедливый оценщик, однако русские еще и чувствительны, значит, объемны, что почти противоположно французской чувственности, то есть прямолинейности. Пьер, вы не находите? Впрочем, люди науки не различают женщин, — Мари наклонилась и сбросила с панели приборов перчатки Антуана.
— Сколь ты пряма, — наклонившись подобрать и кряхтя, прокомментировал Жиро.
— Ты совершенно меня игнорируешь.
— Имей совесть.
— Имею. Пользуюсь по умыслу. Пьер, вы верите в совесть?
— Мы — материалисты, душа годится не совсем. Но верить во что-то надо. Словом, да.
— Анахронизм, подмоченное понятие, вообще говоря. Европа всерьез увлечена правами человека — здесь, и впрямь, смыкаются основные принципы, обусловливающие расположение субъекта в социуме.
Жиро лениво сподобился:
— Все-таки право неразборчиво, обязанность конкретней… Кстати сказать, женщины живут дольше оттого что непосредственны. Порядочность противоречит человеческой природе.
— Зачем ты это произнес?
— Вношу лепту.
— Оставь свой лепет…
— Чудесный вид… — балансировал Петр. — Послушайте, в замке есть баня? Как хотите, но в бане человек истинно демократичен.
Жиро:
— Французы заражены комфортом и стилем, баню не просто внедрить в перечень. Потом у нас мягкий климат, а вы — северяне. И вообще, соглашусь с Мари, психофизиологическая амплитуда русских размашиста.
— Как вы ловко подметили — размашиста. Вот и домахались.
Мари снисходительно улыбалась:
— Пьер, вы обещали показать фото вашей супруги.
Тащилин достал карточку.
— Хм, странные глаза. Марианна, так кажется? Она действительно пользуется диоптриями или очки аксессуар? Знаете, я бы посоветовала другую оправу. Ах, какой странный взгляд… Это ваша дочь? Прелесть.
— Пятнадцать лет, между прочим. Карениной, вы знаете, не особенно впечатлена. Есть еще сын, старший.
— Филармонический оркестр, говорите…
Ехали в усадьбу Мари, сидевшую на берегу Атлантики. Природа, особенно от Амьена, была живописной и разнообразной, периодически мельхиором посверкивала река Сомма, выверенная дорога юлила меж холмов, обросших кучерявыми рощами, нелогично переходила в тягучие, населенные беспорядочным множеством вереска, дрока равнины с аккуратными стадами коренастых коров. Первое побережье, вдоль него ехали достаточно, периодически увиливая, оказалось невзрачным, широким, с многочисленными проплешинами мелководья, галдящими стаями птиц, меловые скалы, причудливо украшенные седым мхом, угрюмо и отвесно тянущиеся, источали равнодушие. Да и море ни то, ни се — бесцветное, с безвольной рябью, сулящей озноб. Впрочем непритязательность отлично возмещали аккуратные под дреды виноградники Лануа (здешний совиньон считается тонким), куда путь забрался будто ненароком. Пиршествовала готика — во всяком поселении торчал собор, островерхие дома, обросшие плющом, большие трубы, балконы с ажурными решётками, тащило стариной.
Душевно посидели в местечке Виль-Этьен, Мари завезла намеренно, ресторатор, лауреат звезды Мишлена — его заведение входило в Красный гид, надо понимать, имело известность и за пределами Пикардии, посетители не переводились — отпетый шарманище, личность во всех отношениях замечательная и, естественно, огромный приятель Мари. Право, еда состоялась отменной, местные трюфели в исполнении Гастона Дервиля, толстяка с обманчиво сердитым лицом, и его манеры — он так аппетитно размахивал руками и закатывал глаза («О-о! Рюско тобарищ — колинька, молинька…» — Гастон ударился в пляс) — именно снискали лавры. Жиро деликатно следил, как отнесется русский друг к кассису и двум сортам вин — Тащилин не разочаровал уж тем, что красное употребил на белое.
Не грех отметить, по ласточке Мари оказалась права: с вечером дождь спутался тесно, но в небольшой и старинный, казавшийся мрачным замок угадали до него. Вокруг расположился престарелый лес, он добавлял приятное ворчание. Собственно, и запущенность, лежавшая на всем, доводилась к месту. В трапезной зале убранство было трогательно смешанным: резные, испещренные морщинами поставцы (на одном забавно сочетались последних марок светильники со старинными вазами, кувшинами и статуэтками из янтаря и нефрита, на другом в модной подставке гнездились высокие фужеры и прочая утилитарная посуда) и современные стулья вокруг обширного стола, громадный, закопченный камин в лопнувших изразцах и рядом автономные калориферы, поблекшие гобелены и нелепый портрет принцессы Дианы; потрескавшиеся витражи, где часть цветных стекол была заменена обыкновенными. На обеде присутствовал местный кюре, господин де Мозенод и его дочь, Люси — ухоженная и живая, густая кайма ресниц симпатично охватывала безукоризненно синие зрачки, впрочем, широкая юбка со сборками сидела несколько забавно, не доставало чепца — подружка детства Мари. Люси пристально глядя, русские здесь, на севере, пожалуй, были в диковинку, интересовалась:
— Что вы любите?
За неделю Тащилин привык к свободной манере разговора и не рылся в ответах.
— Принимать ванну, в эти минуты, помню, мне пришла парочка пристойных мыслей.
Люси улыбнулась и тень, казалось, въевшаяся в складку лба, убежала.
— Все русские чистоплотны?
— Во всяком случае, десяток мыслей вы у нас найдете. Собственно, отчего делаются революции? Вам ли не знать.
Тотчас разговор побежал по российским переменам. «Что такое Ельцин? Европа до сих пор влюблена в Горбачева». Это кюре. Петр воодушевлено излагал суть дела, но осознал, что это не берет, и стал ерничать:
—У нас шутят: сейчас полный порядок, даже преступность организованная.
Корили:
— Сколь мрачные шутки.
— Но Гюго сказал: с иронии начинается свобода.
Антуан привередничал, клял капитализм, Тащилин оперировал набившими европейцам оскомину доводами. Даже Мари припечатала:
— Сущность нашего времени — целью делаются нули…
Верно, обворожил кролик в сидре под ананасами и пирожное с кремом Шантийи — местные готовили рецепты со слов Жиро особенным манером. Запивали не из упомянутых фужеров, а из роскошных серебряных кубков, опутанных ажурными оправами, иссеченных неясными гравировками и чернениями, с крышками и ножками еще более вычурными — впрочем, Люси потребовала простой бокал из буфета, она пригубливала исключительно перье. Между тем батюшка ее налегал на отборные напитки спокойно.
После обеда хозяйка уселась за рояль, взялась за пьесу «Падшие милостью», обещанной сюиты «Дело призраков»: «Я не особенно владею инструментом, эта часть мне наиболее доступна». Жиро настаивал на пятой пьесе, «Каналья на облаке», поскольку здесь наиболее явлена интермедия. Музыкальная комната представляла собой просторную залу из тесаного гранита (лишь метра на два от пола облицовывало стены дерево черное от жизни; портретов, картин, икон Петр не обнаружил во всем замке, только простые кресты) с огромным топящимся камином — в высокий крутой и тяжелый свод уходил плотный сумрак. Горели свечи в массивных колченогих канделябрах, это было конечно специально, но сполна резонно: искусно и особенно насыщало воздух. Пол из тщательно и художественно подобранных, но ущербленных временем плит, давал ногам интересный щелк. Собственно, однозвучное падение дождя и мокрая мгла необычайно подходили рассыпчатым звукам. Наторелый Тащилин с некоторой даже привередливостью неумолимо погрузился в причудливые образы нот.
Особенно дельна была партия левой руки, неожиданная, даже чуть неуместная. Особенно влекли тревожные, бледные форшлаги. Исполнительница нередко применяла контроктаву, звуки которой Тащилину обычно казались невежливыми, но умудрялась делать низкие тона далекими, зовущими. Петр уже ждал их. Дождался — когда женщина пошла шуровать в нижних октавах обеими руками, ей богу, прочный, казалось, клубящийся сумрак за витражами нервно замерцал. Впрочем, последние аккорды показались смазанными. Однако общее впечатление не убрали: капелька пота на виске Мари была недоступно хороша… Примечательно, на рояле стояла совсем истраченная статуэтка, не доходившая метра ростом и изображавшая, надо полагать, некоего святого.
Люси разве не озадаченно первой разбавила неподдельную благодать:
— Сегодня ты была особенной.
— Я предупреждал — возьмись за Каналью, — беззаботно дополнил Антуан.
Кюре промокал платком нос. Мари лихо крутанулась к зрителям и сразу влипла взглядом в Петра. Тот промолчал, глядя на женщину всесторонне небезразлично.
— Господин кюре, вы не находите крещендо несколько навязчивым? — спросил Антуан.
— Я нахожу Мари бесподобной, сын мой.
Мрак с потолка спустился, хоть свечи горели исправно.
— Женская вещь — неформальная по содержанию, — замысловато сообщил Тащилин, сочтя, надо полагать, себя обязанным — истинное отношение осталось нераскрытым.
Вышколенный слуга, спиной открыв дверь, вошел, нес поднос с горячим шоколадом и прочим. Серебряный сервиз в патине — старина дышала, давала глубину и объем. Мари встала, сама предлагала и разливала напиток. Антуан жестом отказался и подошел к столику с крепким. Задумчиво сопроводил:
— Недурно — неформально по содержанию… — Обвел мужчин взглядом, рекомендуя коньяк, де Мозенод согласно кивнул. Подошел к Тащилину, наливал: — Кстати заметить, в местном приходе (легкий поклон в сторону кюре) используют мессу Мари.
— О-да, воздействие отменное, — чинно пригубив коньяк, молвил священник. — В позапрошлом году на Великий четверг впервые исполнили, паства возвысилась премного. Сегодня идет и в воскресные службы — исправные посещения, даже из окружных приходов. «Глория», заключительная часть, была оценена, между прочим, на фестивале кафедральных соборов, епископ Вермандуа тоже, я осведомлен, склонен реализовать произведение.
Мари, стоя и слабо улыбаясь, изящно запивала шоколадом сигаретный дым. Ее капризные губы, умело наполняющие профиль, длинная и живая шея изрядно шли интенсивному пространству. Тащилин залюбовался, но умерил себя — шевельнул взгляд, коротко мазнул Люси и… зацепился. Она сидела потупившись, моргая стесненно, грудь дышала глубоко, в позе, облике явно расположилось напряжение. Подчеркивал свежий, пятнистый румянец. Петр деликатно убрал глаза, но теперь периодически, исподтишка поглядывал. Через минуту странная реакция Люси исчезла.
— Жаль, что вы не послушаете, — повернулся к Тащилину Жиро. — Оценили бы новаторский подвиг нашего доброго кюре. В мессе Мари применила свинговые гармонии. — Антуан как раз очутился подле клавиатуры рояля — он постоянно перемещался — и виртуозно соорудил одной рукой короткий джазовый пассаж.
— Ах! — это слабо воскликнула Люси. Минеральная вода нечаянно капнула на колени. Отставила бокал, отмахивала рукой спешившую с салфеткой Мари: «Ничего, сущий пустяк!» Возню женщин сопроводило небольшое молчание, наконец Антуан отвлек:
— Ну признайтесь же, господин кюре, вы клюнули именно на непривычный характер мессы!
— Отчасти. — Кюре задумчиво скосил глаза и моргнул. — Впрочем, что-то там есть… м-м…
— Чертовщинка… — азартно подцепил Жиро.
Кюре с укоризной протянул:
— Антуа-ан…
— Да-да, я настаиваю. Отрицательное обаяние. Не дьявол ли заставляет верить в Бога… Красота в современном понимании физиологически неадаптированный феномен. Судите сами, уж вайтлс — рожать такими телами совершенно не приспособлено. У русских есть отличный термин — тщедушие… Совершенство, если угодно, ущербно.
Мари, смягчая ерничанье друга, тускло пояснила:
— Антуан поклонник концепции гандикапа. Согласно ей информацию о доброкачественном геноме самца дают вредные признаки.
Кюри вопросительно посмотрел.
— Ну например, на самом деле самки птиц равнодушны к яркой окраске и громкому пению самцов. Однако это делает тех заметными для хищников. Коль скоро такая особь добирается до возраста размножения, она более выживаема, у нее лучше ген. То есть реклама самца имеет непрямую логику; на женщин по такой схеме действует, скажем, брутальность.
— Дарвинская ересь?
Не удержался Жиро, очевидно шутил, сперва, впрочем, пояснив:
— Ну хорошо, человек сбылся не от животного — божескими усилиями. Дивно. Соответственно рай, прочая вечность… Стало быть, угодил парень в Эдем. Кущи, теплынь, ходишь голый и ни лешего не требуется. Так в свинью дядя обратно и уползет. Вот Несметный посмотрит на эту мерзость, да и пошлет обратно грехи замаливать. Значится, опять от животного.
— Ах, Антуан, — с улыбкой вкрапила Мари.
Подала голос Люси:
— Подождите, так кто кого все-таки выбирает?
Жиро возликовал:
— А?! В самое дупло! Мы в преддверии катастрофических метаморфоз, душа моя, мускулинный мир деформируется, женщины занимают позиции… Между прочим, уже Книга Бытия делает заметки о подобных вещах. Извольте, во многих религиях существуют андрогинны, однополые существа. Бог Ра, как известно, совокупившись с собой создал остальных богов. Словом, антропогенные факторы меняют генетику.
Мари сморщила брови, глядя на Жиро:
— Как ты это называл — э-э… коллапс игрек-хромосомы?
Тот мотнул головой:
— Совершенно правильно. Мужскую хромосому обозначают игрек, женскую икс. Пол человека определяется двадцать третьей парой хромосом: икс-игрек — мужской пол, икс-икс — женский. Мы приближаемся к эре недоразвитых людей с то ли ущербными ХХ хромосомами, либо вовсе ХО.
Люси:
— Звучит как апокалипсис.
Антуан поддел:
— Отчего же, андрогинны были совершенны. А как насчет Христа, он как будто беспол, а терапевтические опыты Юнга?
Кюре, как возможно терпеливее соблюдая декорум приличия, сухо вклинил:
— Не трогайте Иисуса, и оставьте относительно совершенств — андрогинны восстали против богов. Послушайте, мой мальчик, так вы продадитесь черту.
— Продаваться, когда тебе не платят, минимум, забавно… — Жиро виновато поправился: — Простите, святой отец, вы знаете, меня порой заносит. И не беспокойтесь относительно апокалипсиса, генетика в конце концов ратует поправить положение.
Люси шутливо возмутилась:
— По какому праву, таким образом, ты здесь стоишь — ступай же спасать человечество!
Засмеялись. Жиро кивнул на Тащилина:
— Имеются разочарования, явление опускания рук не отменено.
Тот поспешил откреститься:
— Перестаньте… — Обращался почему-то к Мари, суконно: — Антуан на верном пути, нет сомнения. Конечно, случайность найденного эффекта в некоторой мере профанирует результат. Сдается, однако, нащупана методика, собственно, от чужих удач никто не застрахован… — Вдруг глаза несколько вспыхнули, осанка налилась грацией. — Забавная, между тем, история — отмена пола упрощает чувства.
Образовалось небольшое молчание, жевали, надо думать, фразы. Мари нейтрализовала:
— Исчерпано, ристалища на шпагах подобного образца неуместны… Ах, как напрасен дождь, я обожаю это время для прогулок.
Жиро предложил:
— Отчего же не пройтись. Собственно, мы условились показать Пъетру замок.
Выявилось, невеликий на первый взгляд объем строения — заблуждение. В этом убеждали уже замысловатые изгибы коридоров, оснащенные множеством недекоративных дверей и непонятного значения ниш. Комнаты, скорей залы, специфических назначений. Библиотека с массивными и богатыми фолиантами, которые сообщали древний дух и настраивали умиротворенность, не смущаясь современным освещением. Очаровательно карабкались по сказочной винтовой лестнице башни — де Мозенод остался в библиотеке в компании с отменным коньяком. Вооружились специальными факелами, просочившаяся сквозь рыхлые стены вода на стенах собрала отблески в замысловатые россыпи, тени чудесно трепетали. Как на заказ дождь кончился, смотровая площадка с источенными временем амбразурами предоставила величественный вид окрестности — его соразмерно насыщала свежая и вместе реликтовая мгла. Промышляла грозная и ненавязчивая тишина, ее хотелось слушать, — поступили.
— Здесь под башней винный погреб, кажется, кроме него мы осмотрели все из возможного, — отсекла сакраментальное безмолвие Мари.
— Боюсь, отцу пора почивать, — молвила Люси, — оставлять его так длительно с вашими роскошными напитками — опрометчиво.
— Ну что ж, у нас впереди почти день, — согласилась Мари и бойко застучала каблучками по ступеням. Жиро, по-мальчишески припрыгивая, пустился следом. Люси путалась в юбке, захватила ее спереди и ступала осторожно, опираясь на руку Тащилина, что вполоборота спускался чуть ниже.
Когда вышли в коридор, уже и шагов первой пары слышно не было, Люси и Тащилин передвигались неторопливо. Петр сунулся одобрительно отозваться о проведенном времени вообще, но Люси отчего-то молчала. Выяснилось, что неспроста.
Она протиснула ладонь под локоть Тащилина, доверительно положила на согнутый локоть другую.
— Я подумала и решусь. — Тон был чуточку нервный. — Вы так проникновенно слушали музыку, я наблюдала… Понимаете… В общем, Мари показала не все, имеется одна зала. С ней связана старинная легенда, предки Мари замечены в весьма затейливых историях… Тут такая вещь, некий пращур… словом, в незапамятные времена там делались черные литургии. Так вот, месса, о которой говорили, впервые была сыграна в той комнате — настоял Антуан, он склонен к щекотливым шуткам. Вы знаете, на отца она подействовала… э-э… ну, что ли излишне. Не стала бы заострять, но и некоторые прихожане находят у себя странности. Я дам вам кассету, вы не против? Может, различите что-либо.
Люси остановилась, клейко глядела, указала рукой.
— Зала в конце того коридора. На двери приколот крест…
Действительно, глаза кюре были несколько вялыми. Собственно и усаживался на сиденье машины — вела дочь — неловко. Недавний дождь непримиримо устроил свежесть, Мари зябко ежилась под накидкой с внушительным капюшоном. Люси пообещала завтра приехать и застрекотала мотором.

Жиро спал дурно, мутно одолевали какие-то непотребные существа с намерениями отпетыми. Неохотно открыл глаза, в лунном сумраке медленно набрал зрение — Мари обладала сном прочным, раскинулась в привычной позе. Дрему слизало совсем, уткнулся в потолок, охотно окунаясь в мирную бессмысленность. Пришла идея покурить — так случалось, и Антуан не всегда сопротивлялся. Следом догадался: раз уж встал, допустимо посетить удобства. Зашаркал, не сразу нашарив ночные туфли. И уже на подступах к заведению услышал далекий, неожиданный звук. Вкопано остановился. Тело сию минуту налилось сознанием, но лишь через кусочек времени узнал мессу Мари… Что за черт! Антуан с долей возмущения, но вкрадчиво тронулся на звуки.
Когда осознал, что музыка идет из секретной залы, одолело странное самочувствие: озорной страх, — это подивило вряд ли меньше, чем происходящее вовне. К двери подошел вкрадчиво. Прислонился к створкам, ноты отчетливо кромсали время. Откинулся, мгновение размышлял, осторожно приложился к ручке.
Просторная зала была погружена в величественный мрак — объемы, убранные вычурными фигурами интерьера, узурпировали убогий свет свечи, однако его хватало, чтобы разглядеть центральное. На рояле расположенном не совсем посредине помещения стоял портативный магнитофон, рядом, дезабилье, закрыв глаза, комично и вместе с тем жутковато — руки были раскинуты как в распятии — под сомнамбула вращался в разные стороны Тащилин.
Жиро заворожено уставился. Процесс длился несколько минут. Далее он осторожно прикрыл за собой дверь и, забыв о первоначальных намерениях, без колебаний удалился.
На другой день ударил безмерный свет, десяток циклопических, непереносимой белизны и цельности облаков, словно изготовленных рукотворно, грациозно стояли. Жиро за завтраком озабоченно поглядывал на Тащилина, но тот здорово и удачно острил, и француз уступил. Обошли замок, соблазнившись дневным сиянием и пожеланием русского. Несомненно, заполучили зрелище уж оттого, что малейшей реставрацией строение тронуто не было. Печать времени превосходно лежала на стенах, беспорядочно и отлично завоеванных плющом, лишаями, ниже у подножья матерым покровом крапивы и иного бурьяна с умилительными вкраплениями желтого крестовника, сам камень выглядел преимущественно пористым и золистым, лучась местами вычурно и симпатично живыми золотистыми пятнами. Башен насчитывалось с пяток, но все они составляли руины, и были заколочены, предоставив себя ветру. Одна, впрочем — здесь единственно сохранилось зубчатое жабо — держалась даже несколько воинственно (ее вчера и посетили), бойницы угрюмо тлели мраком и, пожалуй, недоверчиво поглядывали. Особенно трогателен сложился давно съеденный и бессмысленный ров, в котором жалко соседствовали редкие дряхлые деревья и наглый кустарник… Двор замка выглядел более свежим. Впечатлила галерея, ведущая в капеллу, построенную как придел (Петр догадался, что здесь он и слушал мессу, войдя из чрева замка), имевшую колонны с забористыми капителями, озорные маскароны и гаргульи, посаженные на портик.
Дурачились на природе вне замка, Антуан показывал приемы гольфа, Петр похвально схватывал и совершенно уже отвлек. Приехала Люси, категорически обратная вчерашней: миниатюрная юбочка и смелая кофта демонстративно опекали совершенства, Жиро сделал дежурные, по вероятию, комплименты. Впрочем, держалась женщина не особенно вольно, что показательно не имело отношение к облику — наверняка, держала вчерашняя претензия к Тащилину. Тот разумел и не стал пользоваться обиняками: подошел к столику пить воду, Люси сидела здесь одиноко — Мари спорила с Жиро относительно патта, друг по ее мнению опрометчиво ставил кисть.
— Однако погодка… — сообщил Тащилин и смешно почесал нос. — Ну так я поставил вчера мессу. — Упер в прелесть скоромный взгляд. — Говорить мнение теперь не стану, а поступим следующим образом. Я дам вам в свою очередь послушать одну вещицу, затем кое-что расскажу. И вы все поймете — в этом я не сомневаюсь ни на йоту. То есть вот что, я во Франции пробуду еще неделю, выбирайте время, когда приедете в Амьен. Собственно, я вам сейчас телефон и адрес накалякаю.
Люси нерешительно потупилась:
— Но я не знаю, у меня существуют какие-то дела…
— Не глупите. — Тащилин начеркал на листке знаки, непререкаемо подал. — Вот.
Люси взяла, безвольно взглянула, обреченно подняла взгляд:
— А вы слушали…
— В той комнате, не беспокойтесь. — Тащилин улыбнулся, должно быть, воскресив происшествие: — Надеюсь, я перепугал Антуана.
— Но как вы вошли? Мари стережет ключ.
Петр отмахнулся:
— Заурядное препятствие. И потом, вы же недаром указали мне дверь… — Несколько скомкался, но расправился не пережив мгновение. — Мне любопытно — чье имя принадлежит фигуре, которая стоит на рояле, где играла Мари?
— Странно, я подумала, что вы должны знать. Святой Игнатий.
— Лойола, основатель ордена иезуитов? Хм… — Он хмуро воззрился и твердо заверил: — Вы очень юно выглядите.
Люси посмотрела на Тащилина въедливо, взгляд зажегся, и даже ноздри шелохнулись.
— Это комплимент или хотите услышать мой возраст?
— Очень даже не против услышать.
— Видеть такого рода любознательность неделикатной я считаю глупостью, тем не менее к кокетству склонна. Сообщу так — я родилась в год Быка. Собственно, мы с Мари ровесницы. — Здесь же пожухла, произнесла где-то безвольно: — А вы… — и сомкнула губы, по всему видать, не находя…, а может, опасаясь оценочного слова.

***
Антуан очнулся. Свирепая ясность и пустота головы — кажется, ничего подобного прежде не случалось. Этот странный холод и напряженность кожи. Он же профессионально разбирается в ощущениях, а тут что-то не то: не желание, не страх, не позыв — нечто желеобразно недурственное. Перебирал: удобные халявы мечт, неуловимые ощущения дремы, волшебные де жавю — нет, не подходит. Выбралась и одолела внезапная мысль: разрушается конструкция жизни. Вместе пришло близкое — страх, даже посетила кратковременная надежда: ориентация, выходит, присутствует — в зачет. Зашевелились мутные куски образов: Мари, освященная интимным светом Луны тропинка, весело сморкающийся Тащилин. Вздохнул — подтверждение жизни, опять профит. Пойдем конкретизировать. Софа, спальная комната, он лежит, — вероятно, надо что-то совершить. Повернул голову, озарился скаредным освещением высокий потолок, дальше туманное пространство. Что это, с чем сравнить? Ага, возрос холод — знак, похоже, приходим в себя. Потребовалось движение, Антуан резко повернулся. Свалился.
Попытался подняться, какие нелепые движения, ерунда абсолютная. Непригодное, незнакомое существо, помотал головой, стряхивая наваждение… Вдруг понял, что стоит. Но почему на четвереньках? Нет-нет, так не годится. Двинулся… Окно. Приблизился. И вдруг в замутненной, уныло блестящей поверхности появилось морда. Рога. Антуан съежился — напрочь отсутствовал испуг…
Он сидел на канапе, била дрожь. Полчаса назад, это жуткое превращение. Нахальное чувство: происшествие не было сном. Сходит с ума? Посмотрел на руки — обыкновенные, только пальцы, длинные, изящные, конвульсивно вздрагивают. Антуан с опаской встал, получилось. Подробно огляделся, все как обычно: рабочий стол с монитором, рядом нелепое бюро с фигурками, шкатулочками и прочей мелочью, дань капризам Мари, окно в полстены, створка на балкон чуть приоткрыта и занавеска печально шевелится… — напротив вечно распахнутая дверь в гардероб. Он в кабинете. Тело обмякло, веки устало сомкнулись — фу-у… Мимолетно напряглось: черт подери, но он находился в спальной!.. В ванной тщательно вспоминал.
Вчера ужинали у Мари. Она имела журфикс, принимала в поместье, Петр был привычно интенсивен, болтлив, держался свободно и добротно (странная вещь, переменчиво говорливый Антуан последнее время был скован в присутствие русского и неумеренно тараторил тет-а-тет с Мари — компенсация?). Красочно рассказывал о Китае: «У них верное будущее».
— Азиаты деловиты, — подтвердил Анри Лаваль, коллега и партнер Жиро по гольфу (помимо троих уже знакомых, он с супругой составляли ужин), — начиная от искусства, заканчивая мафией… — Собственно, он и задал тему — недавно приехал из Камбоджи.
— Особенно это касается секса, — подтвердила Вивьен, по тону и острому взгляду на мужа нельзя было определить — подначка либо констатация.
Мари незамедлительно устроила косой взор на Антуане:
— Мы так давно нигде не были.
— Мы есть, Мари — нигде это везде.
— Ты чересчур извилист.
— Тем самым ты настаиваешь на Мадагаскаре? Но там теперь непредсказуемый курс.
Женщина результативно надула губки:
— Как мило… Ты, кажется, намерялся сегодня наклюкаться.
— Приезжайте к нам, — простецки пригласил Петр.
— Очень даже, — двусмысленно подпустил Жиро, вкусно рассматривая бокал с коньяком, — и мы еще посмотрим, кто пуще пьет. Я лично ни под каким предлогом бросать занятие не собираюсь.
Петр потворствовал:
— Особенно если задаться вопросом — зачем?
Кофе подали в бельведер, осенние вечера в Пикардии так пригожи: точная прохлада, преданный шелест каштанов, беседы певчих дроздов. Петр усердно рассказывал политические анекдоты, которые вызывали ничуть не смех, но жгучий познавательный интерес. Гуляли по рокарию, беспорядочно и нужно разбавленному самшитом, потом вдоль канала, Тащилин вступил в напрасные переговоры с ночным перевозчиком на длинном каюке с доисторическим фонарем на носу (глядя на него, почему-то становилось зябко). Долго прощаясь с Лавалями, Петр оставался ночевать, дождались ворчания таксиста — Вивьен категорически не желала расставаться.
Мари не была расположена спать, изъявила желание любоваться Луной, настояла на некой сокровенной поляне в парке.
Жиро капризничал:
— Но мгла.
— Она и существует для светлых чувств, — был ответ.
Пробирались в суровой темноте — дубы и каштаны отсекали от томного светящегося неба — путались в неприветливом кустарнике, кляли бесхозные ползучие корни. После гибели родителей парк пришел в запустение, казнилась Мари. Наконец выкарабкались. Луна села в жидкое и ленивое облако, погрузились в тягомотину ожидания — Мари обещала Тащилину какие-то чудеса («Вы поймете, Антуан глух») — говорить было неприлично, потому как шепот ночи, не отнять, случился мил. Спутник Земли выбрался, и то сказать, нынче удался полновесным, точеным, с интригующими пятнами. Смотрели долго, заныли затылки. Мари провозгласила отбой:
— Вы заметили? Луна улыбается.
— Ухмыляется обычно месяц, — привередливо буркнул Антуан.
Петр зачем-то сглотнул и заявил:
— Знаете, мне почудилось, ей хочется спуститься, — по всему было видно, он не шутит.
— Что я говорила! — не сдержала торжество Мари.
Антуан не замедлил подковырнуть:
— Ну… так будем ждать, когда соизволит?
Мари картинно вздохнула и сопроводила: «Полюбуйтесь!» Тронулись следом за ней обратно, осознали, что похолодало — обязав даму накинуть манто, Жиро смекнул. Теперь быстро угадали на тропку и перемещались гуськом, первая Мари, заключал Петр. Впрямь, после поляны Антуан различил в пространстве тонкую ауру — смутное ожидание, легкую тревогу. Заподозрил, что Мари еще какое-либо зарезвит, но ошибся… Исчез Тащилин.
Хватились его, когда вышли на неверно освещенную аллею, вдали показался особняк. Мари, безусловно, устала:
— Чудесная прогулка, я верю в качественный сон… А где Пьер?
Антуан оглянулся.
— Я недавно слышал его шаги… — Поджал губы. — Может… хм, у них это называется свернуть в кусты.
Через пару минут не выдержал:
— Пъё-ётр!!!
— Пьер, отзовитесь! — слабо и неохотно поддержала Мари.
Антуан нетерпеливо шагнул в мрак. «Пъё-ётр, черт бы вас побрал!!!»
Через десять минут выбрался к скукожившейся, скреплявшей рукой воротник манто Мари.
— Ну, я не знаю! Это неслыханно — так хохмить. В конце концов есть мера… Идем в дом.
Женщина немедля торопливо зашагала. И уже на подходе беззлобно воскликнула, вытянув руку:
— Ну вот! В самом деле, бесчеловечно заставлять мерзнуть.
На тускло освещенной занавеси одного из окон застыл силуэт человека. Любопытно, что в отличие от этого окна весь первый этаж горел в полную силу.
— Это его комната? — чтобы оживить момент, спросил Антуан.
— Разумеется.
Направились к покоям, отведенным Тащилину, помешкав на замечании Мари: «Стоит ли тревожить?»
— Несомненно надо пожелать доброй ночи. Есть учтивость.
На стук в дверь ответило раздражительное безмолвие. Антуан воспаленно нажал ручку, дверь откликнулась. Да, одиноко и застенчиво горел торшер, но комната была пуста.
— Это уже переходит границы! — негодуя, обозначил ситуацию Жиро. — С меня довольно!
Мари устало обвела комнату взглядом, он ожил.
— Хм, это странно.
Антуан чуть шевельнул бровями, крылья носа вздрогнули.
— Отзывает интересно, очень любопытная консистенция.
Женщина пожала плечами:
— Обычный запах.
Антуан воззрился удивленно и настойчиво, подруга обладала превосходным обонянием.
— Ты серьезно? — Отворотил голову и сжал губы: все было чрезмерно неправдоподобно.
Тормошили камеристку: мсье Тащилин возвращался с прогулки? Нет. В его комнату только что кто-либо заходил? Нет… Вновь Антуан с прислугой, вооружившись фонарями, исследовал парк — отсутствие. Словом, мерд. Когда вернулись в дом, Антуан прошел к Мари — он заставил ее прилечь, но добился лишь компромисса: расположилась в одежде — и несколько успокоился, увидев, что привязанность спит.
Пошел в туалет, обдумывая, сообщать в полицию или сперва Леже (тот существовал в Париже), недоверчиво, надолго уставился в отражение, продолжительно чистил зубы. Зачем-то раззявил и кривил рот, рассматривая всю полость. Тщательно причесывался. Нет все-таки, это положительно свинство!.. Здесь и произошло: Антуан готов поклясться, в зеркале мелькнуло изображение Тащилина. Тут воспоминания обрывались…

Вся эта дрянь началась после того как Тащилин воочию продемонстрировал, что исследования Антуана Жиро недостоверны, сплайсинг Х-хромосомы — фикция, эксоны всего лишь мимикрируют.
Что же теперь? — его исследования с мутацией митохондриальной ДНК животного в человеческую вызвали крупное волнение среди генетиков: один мирового ранга исследователь сравнил даже значимость опытов с открытием Джеймса Уотсона. Все насмарку?.. В принципе не катастрофа, подобное в порядке вещей вообще, в частности случалось и в практике Антуана. Однако фиаско именно с подачи Тащилина отчего-то вызвало тревогу… Надо сказать, крупно удивился, что русские всполошились после знаменитой публикации в Англии в «European Journal of Human Genetics» и доклада в Балтиморе в университете Джона Хопкинса — Жиро не слышал, чтоб у них были какие-то достижения в этой области, и вообще, казалось, им теперь не до науки. Занимательно вот что, узнал об их интересе он от Виктора Леже — знал его давно, ибо тот приятельствовал с отцом — вероятно, по этой причине и посвятил Антуана в аспекты куда как удивительные. Оказывается, в шестидесятые годы Франция вела вместе с Россией исследования в присной области, причем они были засекречены. Кончилось ничем, отсюда история забыта. Но почему столь крупный интерес, Виктор явно что-то не договаривал. Собственно, Тащилин — его протеже и, право, аттестация подопечного получилась у Леже несколько корявой. Наконец. Юношей будучи, невзначай стал свидетелем Антуан разговора отца с коллегой, где мелькнуло предположение, что Виктор имеет отношение к спецслужбам… И вот вам последняя оказия. Выбивало из колеи напрочь, Антуан свирепо драил обильно волосатую грудь.
Собственно, как он очутился дома? Ночевать оставались у Мари, впрочем, если иметь в виду сон, чересчур сказано — лично он глаз не сомкнул. Но дальше амнезия, и совсем не отдохновение. Непонятный запах в комнате Тащилина: пачули, непета, уже нелепое сочетание, к тому же это сильные композиты — намеренно смазывали остальные? Однако ему, с детства наученному разбирать тончайшие ароматы, не далось — что-то не то. Мысли отплясывали. Петр, Леже — русские, спецслужбы… Стоп, ведь это Виктор подсказал обратить внимание на код ДНК иберийского быка (тавромахия, коррида), Антуан-то склонялся к бойцовым собакам. Между прочим, вообще Леже возбудил приятельство — внешне это выглядело, как после похорон отца — узнав, что Жиро покусился на геном человека, в частности местное изменение болевого порога, как анестезию, шире, управление эмоциями, что пришло случайно — исследования первоначально касались блокирования наркотических эффектов… И бесподобная рожа в стекле. Какая там рожа — рогатая, не оставляющая сомнений в принадлежности к виду морда. Тре бьен!
Внезапно Антуан вспомнил о беседе, где Тащилин упомянул Фантомаса и отмочил, что тот на самом-то деле был женщиной, к тому же вновь — бестактно, получается — коснулся сходства Мари с Демонжо, по-дурацки напоминая о дочери злодея (Элен в фильмах Юнебеля, как известно, пародировала ее). Все сочли это косолапой шуткой, но через день Петр принес несуразную пачку листов, утверждая, будто это факсимиле именно первой рукописи, неопубликованной, и предлагал убедиться, что не забавлялся. Он якобы нашел неопровержимые свидетельства, что Марсель Аллен, литературный раб маститого Сувестра, под единоличным авторством которого сперва и шла серия о Фантомасе, принес как раз этот вариант. Причем фабулы романов, как известно, удачливые писаки брали из бульварной прессы, на самом деле Аллен был прототип Фандора, и это издатель Файар из коммерческих соображений (жилу могли оскопить) настоял скрыть правду. Словом, выходка Тащилина приобретала макабрический по крайней мере почерк. Так и произошло, Мари побледнела, Жиро даже не знал как держаться — тут был уже не дурной тон, нечто почище… Впрочем, ля рюс сам и унял тогда ажиотаж, ловко согнув на безопасные события. Однако след тащился, это было очевидно по Мари.
Жиро обострил нос, вы как хотите, но легковесный на первый взгляд русский непременно заканчивается чем-то тяжелым. Фантомас — а казалось поначалу хиханьки; что уж говорить о профессиональном фиаско, которое обустроил Тащилин так вроде бы несерьезно. И вот теперь… Как ловко Тащилин гримируется… Вседержитель, но камуфляж — суть Фантомаса, никто не видел подлинного лица! Черт возьми, Ануан все-таки погружается в эту нелепицу. Манифик!.. Надо будет прочитать хоть один сюжет: треклятое воспитание, от аналогичных вещей заслоняли демонстративно. Отсюда и помнится исключительно по рассказам приятелей, один был просто фанат, Фантомас к русским был небезразличен: сынок — князь Владимир, уже в первом изданном романе фигурирует красавица Соня Данидофф, жена русского князя, и вообще, имидж русских примерял на себя демиург частенько (в самого Николая II преображался).
А история в Жапризо!.. И вот Люси зачем-то навещала. Отнюдь не подругу, обратите внимание, состоялось рандеву с русским, собственно, Жиро узнал случайно, собственно, тот сам признался, когда Антуан посетовал, что вчера заезжал и не застал. Мало того, вопрос, откуда случилось посещение Люси, товарищ замял. Впрочем, действительно, интерес может показаться неприличным — но он был так удивлен, эмоция смяла такт. Жиро раздумчиво кусал губу.
Не хватало свихнуться, озлобленно набрал номер Тащилина: достаточно, пора начертить точку над i. Долгие гудки свирепо издевались… Позвонить Мари? Вообще разузнать обстановку, спросить о том, как он оказался дома, упомянуть Тащилина. Что-то тут есть провокативное… Антуан отщелкал парижский набор Леже.
— У средства.
— Виктор? Это Жиро. Вот что, ты должен рассказать мне о Тащилине подробно.
— Ого, означает, ты очнулся. Извини, прекрасный тон, кажется, в самом деле приличное самочувствие?!
— Очнулся? — о чем ты сейчас произносишь слова?
— Помилуй, ты добыл столь недюжинную травму.
— Я — травму? Когда?
— Три дня тому — не пугай меня. Ну да, ты значительно упал во время прогулки в темноте на голову. Мари и наш русский друг несли тебя на руках. Собственно, ты можешь теперь говорить с Петром, он как раз у меня, в Париже.
Антуана пробил мороз, он отвесно обрушил трубку на рычаги.

***
Тащилин стоял у окна и, смяв занавеску, равнодушно глядел на улицу, говорил безразлично:
— Только ослы способны не понять. Я внушал сохранять предельную осмотрительность… — отнял руку от тюля и, словно потеряв связь, заговорил воспаленно: — Быть до такой фазы бездарными…
Петр стремительно развернулся, суматошно задвигался по вместительной, изысканно убранной комнате.
— Тупицы, ублюдки, дегенераты! Требовалось только слушать, ни в коем случае не своевольничать… — Тон нехорошо возрастал, сама речь не содержала конкретного, кроме обвинительных определений, поступательно перешедших в ненорматив.
В богатом кресле, виновато склонив голову и всей осанкой выражая безволие, сидел Виктор Леже. Рядом находился низкий мраморный столик с массивной пепельницей, рука француза с дымящейся сигаретой лежала подле нее и предательски вздрагивала. Тащилин нервно подошел, выдрал из его пальцев сигарету и, криво сунув в угол рта, жадно втянул дым. Поперхнулся, грубо, зло закашлялся. Леже на мгновение поднял взгляд, но тут же вернул обратно. Откашлявшись, весь красный, с сощуренными и незрячими глазами Тащилин нагло размазал окурок по столешнице. Сзади раздался голос:
— Но Петр Васильевич, как ты прикажешь слушать, когда особа настолько не употребляет алкогольную продукцию? И потом, мадмуазель Люси завербована — ну, а методики… В конце концов, лавры стоят терний.
Фразы являли русский язык. Петр развернулся, глаза сузились до крайности. На роскошном, викторианского образца диване, строго держа прямые углы, расположился — кто бы вы думали? — Андрей Павлович Соловьев.
Волосы сохранили цвет, но крупные и несимметричные залысины обусловили новый зачес. Лоб выглядел нелогично гладким, а вот щеки бороздили две глубокие, забравшиеся ниже губ, выше ноздрей морщины и добротно искажали привычный нам рельеф лица. Глаза поумнели, обрели твердую грусть. Впрочем, стать сохранилась, плечи были аккуратно расправлены, галстук повязан безукоризненно… Взгляд, отметим, хоть не склонялся, как у Леже, но на соотечественника не попадал.
Тащилин медленно двинулся к другу, остановился, громоздясь над ним. Тот так и не поднял зрачки, хоть и не убирал. Петр лаконично потребовал:
— Андрей.
И когда земляк откинул голову, соединяя взоры, наотмашь, оглушительно закатил пощечину. Соловьева сильно качнуло, восстановившись теперь же, он прянул рукой к щеке, но не довел и уныло опустил. Все тело вслед этому осунулось. Тащилин сдавил до белизны пальцы в кулак, потряс им перед лицом приятеля и сквозь зубы выхрипел:
— Ты… ссука… — Внезапно кардинально успокоился, бросил руки, принялся челночно ходить. — Ну что ж, друзья, мы, несомненно, горячимся. Однако без уроков, по близкой видимости, обойтись невозможно. Продолжим спокойный разговор. Итак, вот чем мы располагаем. Сведения Леже (легкий поклон в его сторону) и то, что раздобыл — ах как не тонко — Андрей, рисуют следующую картину.
Петр громко выдохнул и углубился в кресло, упрочил перед собой пустой взгляд, сняв очки, протер; водрузив, не меняя осанку, тронулся говорить:
— Будет справедливо отнести возникновение дела к Парижу 1666 года, предыдущие проявления ничего не решают. Андрей Павлович, требуется признать, цепко выделяет цифру, ибо и в России этот период носит характерные меты. Вспомним, что именно тогда на Большом Московском соборе была утверждена на Руси «латинская система» соответствия животных и евангелистов. Бык, крестная жертва, назван символом Луки, что связано теснейше с толкованием Апокалипсиса. Собственно, весь ход нашего дела не может рассматриваться иначе как от лукавого, что и есть дьявол в переводе с древнегреческого. Приплюсуем низложение патриарха Никона и расстрижение протопопа Аввакума — связь я обозначу позже… Отменно встраивается 1966 год, срок образования приснопамятной лаборатории в Лощинках. Синхронно в Калифорнии Шандор ла Вей — отметим, шикарный музыкант — объявляет о создании церкви сатаны. Имеем перевернутую шестерку и помним о подобном кресте на «месс нуар». Комбинация по существу сохраняется и в цифре 1961 — это год Быка, дата падения Герасима с трапеции и превращения его в новую личность. Весьма занимательный палиндром, Андрей Павлович метко отметил — Гагарин, посягательство на обитель бога. Перевернутый отсчет, отлично вписывается Фантомас и Самотнов… Но продолжим с этой цифрой: год рождения Люси и, главное, Мари. Повсеместно мистическое 666, число зверя, сиречь посредника сатаны. Клюет выяснить причастность единицы, чтобы продолжить изыскания.
— И вспомним, что Ириней настаивал на цифре 616. А его трактовка девы Марии… и наша Мари? Да и Машка Бокова, черт возьми! — темпераментно поддакнул Андрей.
Петр тяжело посмотрел:
— А что, был задан вопрос?
Андрей по-ребячески пряча глаза, беспомощно и капризно продундел:
— Непросто молчать, когда тебя не спрашивают.
— Потрудись заткнуться.
— На мой взгляд, ты весьма легкомысленно проскользил по 1666 году, — взял на себя оборот Леже, впрочем, присутствовала и ревнивость. — События, связанные со смертью Франсуа Маневра. Его трапеция, геометрия домов с привидениями — Версаль. Именно это время характерно столь острыми событиями во Франции: госпожа Ла Вуазен, рождение коммерческой черной мессы и Людовик четырнадцатый, король-солнце.
Петр пощадил:
— Отлично подмечено, узловой пункт. Кстати, трапеция братьев Самотновых сюда ложится запросто…

(Продолжение следует)

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.1