Мой милый Фантомас. Окончание

Миллениум

Россия неизменно приводила Мари в восторг. Впрочем, это было первое посещение зимой, предыдущие два пришлись на лето и весну. Собственно, Миллениум, Мари изъявила желание встретить его в России.
Хорошие снега, относительно теплая погода. Москва первая оправилась от дефолта, смазливые иномарки уже не вызывали жадные и восторженные взгляды, женщины щеголяли в богатых шубах и научились применять стиль, настырная и повсеместная реклама приобщала стольный град к разряду цивилизованных мегаполисов — казалось, само небо имело европейское настроение.
В этот раз приехали Мари и Николь.
— Не припоминаю, чтоб мне так чисто дышалось. Даже в Жапризо. Неужели снег? — произносила Мари.
— Здесь русский был и чем-то пахнет, — с улыбкой поместил фразу Тащилин.
— А знаете, я свыклась. Мне понятны и милы люди. Эта славная бабушка Соня.
Мари с подругой жила на даче Тащилина в Жуковке — он давно перебрался в Москву. Состав, таким образом, сложился преимущественно женский: прибыли еще Соловьев с Надей. Прогуливались по крепкому сосновому бору, вкусно хрупал свежий снег; с компанией таскалась кургузая собачка Марианны Тащилиной Трезор, француженка наклонилась, чтоб благорасположенно тронуть, кобель притеснил к земле голову и глубоко моргнул, виновато мелькнув на хозяйку взглядом.
С Марианной еще с первого посещения России Мари гибельно задружила, минуты не могли содержаться порознь. Вот и теперь Марианна прислонилась, держа подругу под руку, сваливалась порой с неширокой тропки в снег. Вообще говоря, и Надя — первый раз Мари приехала в Екатеринбург — была влюблена, только и слышалось, Мари то, Мари се. Соловьева, понятная вещь, раздражало. Впрочем, в свои пятьдесят с хорошим он определенно сложился записным неудачником: до капитализма работал начальником отдела кадров на большом заводе, дальше предприятие раздербанили, хватал работы там сям, в торговлю не совался принципиально, дошел до сторожа, безобразная ломка хоть и отторгнувших, но невольно оставшихся родными правоохранительных органов, вообще крушение устоев корежили психологические основания капитально — пространства негативу доставало.
Держался теперь рядом с Николь. А и верно, дышалось прочно.
Пройдемся по обликам. Мари и на секунду не постарела, разве движения стали уверенней, суше. Ну — Марианну-то мы не видели тридцать с гаком, так что да, возраст свое взял. Одета в короткую меховую куртку, игриво повязанный цветастый платок на голове, свободные брюки — моложаво, эклектично, в общем на французский лад. Надежда Ильинична — станем привыкать, директор серьезной музыкальной школы все-таки — пополнела куда с добром. Этакая провинциальная матрона.
— Взгляните, белка!
Трезор чихнул и, неловко ныряя в рыхлую целину, заскакал к высоченной ели. Улюлюкали, наслаждались нечаянным приключением.
А вот Андрей Павлович зверьком пренебрег. Однако сами судите, когда его турнули из органов — такое в начале восьмидесятых произошло, Андрей страдал запоями, однажды до полусмерти поколотил некоего высокомерного кооператора, а ушедший в мир иной Ушаков заступничество унес с собой — стали осуществляться вещи столь несуразные, что и помутиться-то вполне резонно. Ну например. Однажды ночью приснилось, идет себе по городу, любуясь архитектурными ансамблями, вдруг обнаруживает, что в голове дыра, при ходьбе свистит ветер, а кепка отчего-то стала мала, жмет и приходится держать в руках. Все бы ничего, да высвистывается в дыру, словно духовым инструментом, та самая мелодическая гадость и нет избавления. Как вам? Тут не до зверьков.
За прошедшие три десятка годков вещи случились пренепростые. Особенно загрузил Тащилин. Все вроде было хорошо, дружили, выпивали, старались не вспоминать чудеса — сам Андрей оставил происки на эту тему, если помните, он некоторое время рыл в неурочное время. Вдруг круто переменился Петр в худшую сторону: стал злым, нервным, непохожим на себя. Андрей почуял — как-то связано с пресловутой историей (год был, пожалуй, восьмидесятый, — точно, Женька в школу пошла, Аленка на Московскую олимпиаду болельщиком как восходящее светило легкой атлетики съездила), и не ошибся. Тащилин исчез, Андрей учинил расследование, но никаких концов. Марианне, что характерно, хоть бы хны, Надюшка ее тем не менее старалась поддерживать всячески. Однажды заявилась к подруге, та ведет себя вон из правил, принялась не по делу бочку катить и в итоге настояла, чтоб посетительница удалилась. Разгадка пришла скоро — Петя объявился. Да лучше бы так не поступал. Теперь он и стал неузнаваемым, молол порой ересь несусветную. Но это на не шибкий взгляд, а Соловьев обнаружил в бреде нечто щекотливое. Через пару лет открылось.
Оказывается, Тащилин вел свое расследование. Разумеется, основанное на материале научном — как вы помните, исследования нашего молодчика и таинственной лаборатории по касательной имели соприкосновение. Впечатлительный Петя — а как не загрузиться после лощинкинского форс-мажора? — полез во чрево. И что вы думаете, вошел в доверие к тамошним деятелям — местоположение лаборатория сменила и анналы до сих пор хранят относительно диспозиции молчание. Дальше интересней, основные фигуранты ученые, их было двое (существовала еще парочка начальствующих, но административного толка), вскоре вслед появлению Тащилина купно отправились в рай по причине автомобильного недоразумения. Воленс-ноленс он совершил замещение. Войти-то вошел, но не успел полностью овладеть материалом, документация была до такой степени латентной, что никто не сумел ее обнаружить. И была ли она? То есть Петр имел более-менее представление о том, над чем и как работали, но о результатах исследований только догадывался. Словом, имелась потребность в оставшемся в живых Герасиме дубль. Да-да, так и есть, в Лощинках содержался брат, или кто там он ему, пастуха Герасима, и в нем ученые ковырялись. Все верно, он сбежал из лаборатории в тот кровавый период шестьдесят седьмого года. И кто именно сгорел, что происходило дальше, — какую совокупность Герасим Х из себя представлял как свидетель медицинской или какой там еще обработки, знал только мрак. Для Тащилина голубчик понадобился кровь из носа: последняя надежда — на лицо состоялась отчетливая нужда в Соловьеве. В общем, по мнению Андрея Павловича Тащилин заразился ничуть не впечатлительным способом, а претерпел физически, нахлебавшись неизвестных миру и коварных, естественно, веществ.
Понятно, что никто как Андрей для миссии обнаружения Герасима не подходил, тем более что требовалась абсолютная конфиденциальность. Тот, сомневаться не стоит, дал согласие на розыскные мероприятия. Однако существует штришок. Старший лейтенант как раз не испытал особого восторга от предложения, и причиной явился сам Тащилин. С ним воистину что-то произошло — стал несдержанным, порой грубым, неуправляемым; от него исходила животная сила, кожей чувствовалось, что он не остановится ни перед чем. Это подавляло крайне, и самое дикое — подобные эманации распространялись не только на Андрея. Удивительно происходило с женщинами, почти поголовно они сперва реагировали:
— Вы мне не нравитесь.
— Чудесно, — умеренно откликался Петр, — есть где пожить. Мы в конце концов не животные, чтоб запахами сходиться.
Далее они им буквально околдовывались. (Сразу влипла, если помните, единственно Мари.) Словом, Герасим не отыскивался и Андрей Павлович имел по этому поводу еще какие, скажем так, нарекания.
Сказать есть, с Леже Соловьев еще в те годы познакомится, ибо Тащилина вывели на него. Взаимоотношения русских с французами на научной почве для Андрея так и останутся загадкой, а вот в том, что у французских служб существует неподдельный интерес к Фантомасу — тот совсем не миф, а гипертрофированный шарж ли, проекция ли, словом, метафора некоего имеющего историческое место явления — его убедили. Более того, сам Леже объяснит, что первая выдумка в когда-то имевшей хождение серии романов — это имя (жестокость мошенника или группы лиц, их или его безнаказанность и есть залог того, что в мире существует прочное мнение о сугубо литературном персонаже). На самом деле существовал (ла — ло?)… Адити. Так вот, в индийском пантеоне богов Адити — корова-бык, мать и отец богов. Отсюда, между прочим, и начнут рыть французы (следом и Андрей ударится в изыскания с привлечением мифологических и библейских источников — по Минойской цивилизации пройдется, культ быка, Минотавром потешится. Между прочим, в разработке Машу Бокову обозначит Пасифаей).
Многое и вправду сходилось: Мари и Марсель Аллен — Жапризо. Слишком чудодейственно на первый взгляд подходил Антуан с его изысканиями, однако когда логикой Тащилина и исследованиями самого Соловьева присовокуплялась сюда Россия, звенья складывались в замысловатую цепь.
Спросите, зачем тут Россия?.. Кхе, кхе — поехали. Вы помните, что литературный Фантомас имел некоторую причастность к русским? Это, оказывается, нисколько не шуточки. Большой Московский собор тысяча шестьсот шестьдесят шестого года, расстрижение протопопа Аввакума. Тогда начался исход старообрядцев. Так вот, некоторые общины позже, когда Петр Первый начнет распоряжаться судьбами подданных вовсю, бежали на Урал, село Некрасово — и приблизительного отношения к поэту Николаю Алексеевичу не имеет — образовано ими. Кержаки — выходцы из Керженских скитов (река Керженец в Нижегородской губернии). Разгром начался с диакона Александра, которому отсекли голову, тело сожгли, а пепел выбросили в Волгу. Один из его приверженцев был некий Афанасий Самотных (сам-от-них — версия Соловьева). Сей муж, дюжий аспидный красавец в возрасте — серьга в ухе, бусы на шее — исходивший земли заморские изрядно, собственно сам как будто зачатый в Индии, но кровей гораздо смешанных — отметились индусы, евреи, эфиопы — большой поклонник воевать, однако со временем успокоившийся и нашедший себя в православии старой веры. Вечной его сопроводительницей будет некая женщина, Катерина Калманова — ни жена, ни сестра, ни прислуга — так, «пусть сидит». Теперь напряжемся, помните девицу Катрин Кальмон д’О, замешанную в деле рождения Женевьев?
Интересно, что Некрасово со временем стало богатейшим селением. Есть разные доводы: старообрядцы становились богатыми вследствие «двойной подати» (двоеданства) которую наладил Петр, наживали, как способ выжить; кто-то называет дисциплину, аскетизм, свойственные старой вере. Так или иначе старообрядческое купечество, как известно, стало основной опорой предпринимательства в XIX веке. Впрочем, здесь много спорного, — Соловьев стоял на знании причины конкретного случая. Вспомним фигурку Золотого тельца, найденную дояркой тетей Клавой и так странно умыкнутую неизвестной силой из сумки Семенова. Дальше Афанасий, его еврейство. Не забывайте, Золотой телец, по существу, то, что предварило Моисею путь в Землю Обетованную и создало евреев, как величайшую нацию. Дальше сеть, мировое господство. Во всяком случае, бычий след так или иначе просматривается. Собственно, именно Афанасий замысловатым образом сообщился со странной дамочкой Калмановой (Кальмон д’О) — вот вам и смычка с французами.

Один из монологов Тащилина:
— Господин Соловьев оказался прав, снимаю шляпу. Я много не мог понять мистической силы цифр. Андрей натолкнул — библейская символика. Тут не забава — нет, нет. Двоичная система счисления. Единица и ноль, бог — дьявол. Монады, которые складывают все… Символическая сила ноля предельна. Умножение на ноль дает ноль, более исчерпывающего действия придумать невозможно. Тысяча шестьсот шестьдесят шесть. Шестерка и есть ноль. Да, с хвостиком, свойственным сами понимаете кому. Между прочим, и двуперстное крестное знамение старообрядцев — держимся Афанасия Самотных — воссоздает геометрически символ единицы и ноля-шестерки.
— Вы нас путаете, — осторожно внедрялась Николь.
— Ни боже мой! — вдохновенно восклицал Тащилин. — Цифра тысяча шестьсот шестьдесят шесть имеет суровую фундаментальность. Много заложено с разных точек зрения. Догадка гражданина Андрея Павловича например. Здесь именно единица и ноль во всей символической красоте. Шестьсот шестьдесят шесть — число зверя, суть ноль как триединость бога-сатаны. Перевертыш в определенном смысле. Дьявольская цифирь недаром крутится как ей взблагорассудится — в какой раз вспомним перевернутые кресты на черных мессах — попадая между тем на крепкие весьма даты.
Соловьев:
— Иоанн Богослов прямо говорил о числе зверя как об олицетворении мирового правительства, верховной власти. И теперь круг, он же ноль и шестерка — символ бога, неба… Вспомните же Люцифера — светоносный, утренняя звезда, просветитель. И дьявол вместе, падший ангел.
Не останется в стороне и Мари, надменно похаживая, дополнит:
— Аббат Бекарелли с его сладострастными лепешками, имевшими то свойство, что, употребив их, мужчины считали себя женщинами и наоборот. — Изобразила ладонью переворот.
Тащилин легко поклонился:
— А фраза, которую повторяет Мари — «целью делаются нули». Исключительно точна. Цель — обогащение, которое приводит к ничему. Власть пустоты — как говорил Бернард Шоу «Суть богатства — бесполезность». Китайская Книга Перемен, два века до нашей эры, с нее началась двоичная система счисления, и современность — закончилось обратно этой системой. Компьютер. Двоичность подобно ленте Мебиуса замкнула логическую цепь.
Мари довела до сведения самодовольно:
— Компьютер лучшее, что приводит людей к одиночеству. А значит, делает озлобленными, агрессивными… Кстати, у агрессивных мечта, например, становится целью.
Марианна в окончательном восторге, почти не дыша, вгрызалась в лицо повелительницы.

Вышли на отменную, светящуюся гораздо, хоть солнце ленилось за плотным настом облаков, натоптанную поляну. Марианна спровоцировала Мари на игру в ладошки крест-накрест — той, выяснилось, подобная была неведома — скакали, визжали восторженно. Тащилин, присев на корточки высказывал некое Трезору, уши, которого, надо думать, в зависимости от весомости доклада то падали, то навострялись. Надежда Ильинична в беззаботном одиночестве ритмично перетаптывалась на месте, изображая по-видимому танец. Соловьев и Николь фланировали кругами. Женщина, между прочим, как и Мари ничуть не постаревшая, говорила ровно, пар порционно выделялся из ее точеных губ.
— Сейчас вовсю говорят про энергию зрелища. Возьмите театр — человек, который играет, должен, если хотите, делать других. Чтоб это действовало на сцене, актер вынужден просматривать другие жизни, примерять, изображать, возбуждать. Соответствие этого своему я и создает разность потенциалов. Даже когда у актера не получается, или лучше сказать, когда залу не угодна его игра, возникает напряженность. Здесь вам и энергия. Она идет в зал, инициирует — консонанс, диссонанс, аура и так далее… С лицевой стороны музыка действует так же, но на самом деле по-иному. И то сказать, атрибутика, имидж артиста, — однако тут из того же тигля, что эффект массы, побочное действие… Персона, между прочим, происходит от названия маски в античном театре и буквально означает «то, через что проходит звук». Кстати, и маски существовали с раструбом.
Николь откинула голову, Андрея царапнуло — она сделала это до последнего близко манере Леже. Черт — маска.
— Отчего все-таки не приехал Виктор?
Николь отмахнулась как от назойливой мухи:
— А… что-то там… не стоит слов… Собственно, музыка и в индивидуальном восприятии вполне эффективна. И главное — максимально физиологична с одной стороны, с другой, доступна цифре. Последняя сделает свое дело, обезличит. Взгляните, отобранные временем созвучия, гармонии, ходы. Ремиксы и так далее, плагиат в ходу. Поймать код, вот задача. Дальше вирус, аналогия двадцать пятого кадра — человек уже не представим без организованных звуков.
Андрей сжался:
— Вы хотите сказать, что песня Антея… — замотал головой, — брр, та мелодия, что напевал Семенов…
Николь равнодушно посмотрела.
— Нет… Мы экспериментировали… Впрочем, пока много не уясненного. Скорей всего дело не в самой мелодии.
Такие диалоги имеем в присутствии Андрея Павловича и прохиндеистой Николь. Тащилин лукаво посматривал на парочку.

Надо признать, Соловьев любил беседы с Николь, сложилось с Байонны. Помнится, там эпизод имел случиться. Была сиеста, компаньоны рассосались кто куда, Андрей лежал в своем номере, безразлично гонял дистанционным методом телевизионные картинки. В дверь стукнули.
— Пихайте.
Вошла Николь.
— Хандрите? — вопрос был задан на чистейшем русском.
Соловьев забыл, что положено удивиться и, согласившись кивком головы, стал смотреть. Женщина выскребла стул из-под стола и уселась нога на ногу напротив мужика.
— Поговорим?
Соловьев, махнув согласно бровями, разомкнул губы:
— Отчего же.
Николь глядела строго, где-то укоряющее.
— Снимайте брюки.
— Не понял, — растерялся Андрей.
— Экий вы, разговаривать станем.
— Однако.
— Всякий разговор — это разоблачение. Себя, оппонента, истины, момента. Требует возбуждения, сочетания, колебания и так далее. Зачем тратить слова?
— Слова и даны, чтоб их тратить.
— Да, но затраты должны быть как минимум обоюдны. Во всяком случае, совокупны. Совокупимся.
— Однако я на какое-либо способен… ни будь.
— Предлагаете не начинать?
— Именно, пойти с конца.
— И начинять.
— Без компромисса, тем самым, не обойтись.
— Есть доступные компромиссы, резиновые.
— Вот это довод, таки я разоблачаюсь.
Николь непривычно задумалась:
— Хм, а здесь что-то есть… Вот как поступим. Я залезу на стол и буду, прыгая на вашего красавчика, начиняться. Меткая, не промажу.
— А вдруг промахнетесь?
— Приехали! Мы все-таки сотрудничаем. Следите за траекторией полета, направляйте хлопца куда положено — не сидите сложа руки.
— Да, но с чего вы взяли, что мой друг-недруг будет в над-лежащем состоянии?
— Фе, тут вы и попались. Зависимы от женщин, как минимум образа. Вот и вся цена вашей мужской созидательности.
— Будто вы от нас не зависите.
— Это еще как посмотреть… Ну так мы поговорили?
Андрей скудно улыбнулся:
— Вполне.
— А вы: не курю — нога болит. Чао, друг мой… — Дверь за Николь важно захлопнулась.

Сильно обедали. Домработница Соня — дальняя родня Тащилина, ее наш господин переместил из вотчины — сварганила наваристый борщ, по которому Мари уже с первого укуса шестилетней давности страдала и, научившись у Петра, беззастенчиво мычала и мотала головой. Кажется, это единственное, что оставляло сомнение в абсолютных совершенствах подруги у Марианны: она недоверчиво поглядывала и потупляла взор.
К вечеру Тащилин утащил шайку в Москву, по настоянию Мари расположились на представлении прокофьевской «Любви к трем апельсинам» — в женщине поселился Момус, хотелось непременно феерического. К тому же постановка Питера Устинова, Тащилин уже проникся Западом. Марина Шутова, принцесса Клариче, была бесподобна, однако всех особенно ущипнул Принц Тарталья — Сергей Гардей. В ариозо «Мое вооружение» исполнитель шел нормально, однако вдруг сбился и повел себя непрофессионально — присел, беспокойно замельтешили зрачки, голова вошла в плечи, далее распрямился и озабоченно взял высоченную ноту. Даже несведущим было очевидно, что кусок выпадает из партитуры, однако импровизация устроилась в общий ход дела столь замечательно, что весь зал испытал нечто близкое катарсису. Длилось это несколько тактов, затем артист прекратил поступок и ступил как ни в чем не бывало в свою роль. Наблюдательным Петром было отмечено, что Мари теперь же откинулась на спинку сиденья и устало закрыла глаза. Собственно, как всякому провинциалу в любой Москве, заметок Соловьеву доставало. С Тащилиным, например, повсеместно здоровались, в том числе телевизионные физиономии, и Андрей Павлович очередной раз с грустью нашел, что коварный приятель чрезвычайно развился.
В отношение штучек следующий день состоялся особенно сыт (Новый год приходится именно на эту полночь). На душу случилась погода: неравномерное солнце ковырялось в свежем и легком снегу не особенно запальчиво, мягки получились градусы и дышалось проникновенно, звучало исконно — соматическому было в угоду. Хлопотливое безделье, начиненное сосредоточенно-беззаботным предчувствием праздника. Тащилин и Андрей Павлович катили за недостающей провизией, по-английски напевало радио, одно ухо шоферящего Петра забавно и где-то по родному торчало из-под вязаной шапочки. Андрей Павлович вяло находился на заднем сиденье и подмечал по сторонам. И есть, подмосковная ель особенно стройна зимой, на ней здорово размещается новый снег, уютно сидит на кронах небо, кущи кажутся прозрачными, во всяком случае, на вид лабиринты в умеренной поросли не таят неразрешимого.
— Не тянет на Урал? Ты вроде лет пять не бывал, — выразился Соловьев.
Петр вздохнул, затем пожал плечами.
— Да не сказать.
— А я, пожалуй, не смог бы здесь жить.
— Отчего же?
— Не знаю. Есть что-то в Москве ненастоящее.
— Это безусловно. Только кто знает, где и что настоящее. — Петр еще раз вздохнул, на него это было непохоже. — Я, Андрюша, быть может, исчезну скоро. А где окажусь — неведомо. Впрочем, это ни к чему… — Петр Васильевич заерзал на сиденье. — Я тебя предупредить хочу. Сегодня много гостей приедет, и будет один… э-э… (В интонации Тащилина образовался металлический ингредиент) Во всяком случае, ты старайся ничему не удивляться, я тебя умоляю. Мы договорились?
— Кажется, я озадачен предположением, что способен еще разглядеть в чем-либо сюрприз.
— Превосходный ты, Андрей Павлович, человек.
***
Гости начали прибывать часам к девяти. Фешенебельные авто, ослепительные наряды, манеры, слизанные в кино и нелепые, как тюбетейка на матрешке. Известный депутат Z — мы не вправе озвучивать метрики, один неосмотрительный хроникер в смахивающих обстоятельствах уже схлопотал в сопатку — парочка светских пум, в общем медийные и вообще публичные наружности присутствовали.
— Мари Жапризо, — глаза Тащилина светились настырно, — ну да, Франция, однако всецело русская натуральность. Я не прошу любить и прочее, это неизбежно. Я настаиваю держать себя в руках, мужчинам свойственно испытывать неизведанные колебания при общении… — Обращался к Мари: — Зед Иван, заметьте, Иванович, самый небезызвестный депутат, фигура с нескольких точек зрения замечательная. Собственно говоря, я не найду ракурса, где можно разглядеть заурядное.
Замечательная фигура возвышался, излишне клонился, пожимал руку неловко. Лоснился, сверкая искусственными зубами… Некий медийный живот шумел:
— Опа — а елочка-то, Петр Василич, знатная, таких на базарах не дают! Прикоммуниздил в недрах не иначе. Гы-гы-гы!
Пума уан, Пума ту (лесбиянка по слухам):
— Ирен, душка! Мню-мню-мню. Ты цветешь — нет, ты веешь. Нет, ты выглядишь безбожно невозможно. Постой, что за аромат? Э, подруга, ты получишь!
— Представляешь, Жорка у Люськи Стрельниковой — оприходовал Жанну, теперь она в фаворе.
— Иди ты! Во козел.
— Бентли Люське оставил.
— Законченный козлина!..
— Слышь, подруга, там что за клоунада стоит?
— Полная что ли, матрена? Петенькина то ли землячка, то ли родственница. Рядом, лоховастый который — ее муж, следак. С Урала, короче.
— Ну ваще-е! Петюня в своем репертуаре — электоратится.
Тащилин окучивал известного дельца Ю.Ю.:
— Уважаимейший, вы хотели пообщаться с Лолочкой. Мужайтесь, вам повезло — будет.
— Вы драгоценны, Петр Васильевич, с меня причитается.
— Уж попричитаете, не сомневайтесь.
Николь в обтягивающем платье неизвестного материала была архисексуальна, знала это и вдумчиво поглядывала на присутствующих, прогуливаясь медленно и томно. Пума По-слухам долго ее рассматривала, сделала заключение надрывно: «Нет, я не могу», — и умчалась в нужную комнату. Иначе говоря, контингенту набралось с гаком три десятка.
Ничего особенного вечеринка, естественно, из себя не представляла. Перло фальшивкой, не затертый еще телеведущий сообщил пару марципановых тостов, певица Лола часа полтора присутствовала и минут двадцать вживую, то есть гнусно, пела, упорхнув в итоге на очередную халяву вместе с Ю. Ю. Ублажали в музыкальном смысле нанайцы-клоны — из наличного состава был только Асимов в качестве подтверждения бренда (как знаем, таким методом совершался широкий охват). Работали, надо признать, на совесть. И… Принц Тарталья, Сергей, бишь его, Гардей. Наличие последнего отчего-то привело сыщика в пессимизм, притом что певец лоснился лицом, был статен, ухожен и говорлив.
Все с нетерпением ждали скорей не самих миллениум-чудес, обещанных Тащилиным, а того, что после них можно будет по-настоящему нагваздаться и наконец-то облапаться с Новым сулящим-ничего-кроме годом.
Таки относительно удивиться — не то слово. Что-то к полночи приближалось, Андрей преспокойно жевал некую экзотическую наличность, если не хмуро, то без пиетета разглядывая осененные печатью экрана лица (случился человек махровым совком; казалось, ему-то как раз следовало иметь зуб — что ж, русскому свойственно любить свои цепи). Взгляд скользнул по индивидууму, стоящему в глубинке рядом с Тащилиным. Невзрачный, тщедушный — Петр, будучи не запоминающегося роста, казалось, возвышался, внушая что-то субтильному спокойно и навязчиво. Соловьеву Петя порядочно надоел, он сдвинул глаза, как от пустого места. Не тут-то было, селезенка екнула. Андрея обожгло недоброе предчувствие, он возвратил взгляд… Рядом с Тащилиным располагался Герасим. Собственной персоной.
Помним, что Андрей Павлович не застал Герасима живым, но он дотошно разглядел карточку, собственно, продолжительное время носил с собой. Соловьев был ошеломлен недолго — взбунтовалась вся желчь: разжиженный мучительными размышлениями мозг, немощные от невостребованности мускулы, ухайдаканная судьба. Он тронулся свирепой походкой к парочке. Ровно на пятом шагу пришло наитие.
— Здравствуйте, — произнес напористо, — вы, конечно, сын Маши Боковой. Я неплохо знаю вашу маму.
Тащилин гранитно улыбнулся, повернув лицо к Соловьеву, через секунду глядел на предыдущего собеседника:
— Вот и наш друг Андрей Павлович. Знаменитый следователь (сарказм вопил) — чего ты хочешь, разоблачает только так. — Взгляд перешел на Соловьева. — Ты не ошибся. Сергей… — брови сошлись, снова Петр смотрел на новичка, — Сергеевич, кажется?
Молодой человек (тридцать два года, профессионально отметил Соловьев) учтиво поклонился Андрею.
— Да. Я о вас наслышан. Впрочем, не от мамы.
— От кого же?
— От Петр Василича.
— Воображаю, — ядовито произнес Соловьев. — А вот меня не посвятили. Каким, позвольте спросить, жребием?
— Петр Васильевич пригласил. Мы пару лет назад познакомились.
— Не знал, что Петр Васильевич бывает в Екатеринбурге.
— Мы с матушкой на Кубани живем, в станице.
— А давайте-ка мы втроем обмакнем, — предложил Тащилин.
Двинулись организовать мероприятие.
— Отчего было не сказать. Всё игры играешь, — капризно на грани злобы выдавил Андрей из-за плеча закадычного.
— Всего не скажешь, — пасмурно пояснил Тащилин. — И вообще, смотреть доходчивей.
— А может нюхать?..
Петр Васильевич чуть возвысил свое виски (Соловьев принципиально хлебал водку):
— Ну что, с некоторых пор я отношусь к цифири серьезно. Стало быть, переступили тысячку, единица и три нуля, да еще двойную — знаменательно. Будем действовать. За-то-что.
Поступили. Взгляд Тащилина отвлекся, некий мужественный нувориш назойливо наседал на Николь, непрерывно заговаривая, делал попытки подержаться за локоть женщины (Пума По-слухам непременно терлась подле). Дама весело и деловито отстраняла принадлежность, при этом внимательно выслушивала излияния приверженца.
— Вот что, вы потолкуйте, я отлучусь, — известил Петр и удалился.
— Рассказывай, — немедля приказал Соловьев.
— Я мало что понимаю, — механическим тоном отозвался Герасим.
— Это мало я и выслушаю. Отвечай как на духу, зачем ты Петьке понадобился!
— Я не понадобился. У мамы рак обнаружился, он денег дал на лечение. Ну и меня обещал с людьми познакомить.
— Да откуда он вас нашел? Причем здесь Кубань?
— Как откуда? Дядя Петя — родственник, они с мамой переписывались.
Относительно не удивляться помните? Или как-то забылось невзначай? Андрей Павлович понял, выпить некоторое кол-во в который раз — в самый раз. Оказался очень прав, поскольку после выпитой собеседник обидчиво признался:
— А вы что думаете, у вас рака нет? Еще какой. Селезенки, во второй стадии.
— Ты чего, прохвост, мелешь! — ощетинился Андрей. — Я тебе покажу рака.
— И Аленка ваша недаром ногу сломала, я все про вас знаю.
— Убью, гад, — душевно посулил Соловьев.
— Вы еще не знаете, на какие фокусы я способен. Хотите отгадаю, сколько у вас в левом кармане денег?
— Не хочу… Ну сколько, — озадачился бывший сыщик.
— Нисколечко. А в правом — триста семьдесят восемь рэ вынь да положь.
В точку — Андрей Павлович утром от нечего делать пересчитал.
— Ага, циркачок, тут ты и попался. — Ноздри раздулись. — Отвечай насчет миссии — что вы удумали!
— Шиш вам. Вы сперва с Мари разберитесь.
Тут и раздался общий призыв наполнить бокалы, подступал Миллениум.

После парочки тостов устроили чехарду вне помещения, благо погодка благоволила, палили, уж непременно, фейерверк, носились по добротно освещенным просторам, пользуя предусмотрительно очищенные (Соловьевым, кстати сказать) дорожки, а то и в сугробы пихаясь — Николь, к примеру, утюжила утонувшего плашмя Нувориша шикарной муфтой. Рядом, челночно и резво мотаясь вдоль лежащего прилежно тела, самозабвенно тявкал Трезор. Визжали исправно. Мари обаятельно материлась. Бросались рыхлым снегом. На плечи Z взгромоздилась Пума уан и тандем неожиданно проворно скакал по целине. Заковыристое сословие распоясалось. Соловьев тщательно искал глазами Герасима. Обнаружил в теневом закутке с объемистой от пушистой шубы Надеждой Ильиничной — она нечто непонятное с молодым человеком производила. Не удивился. Марианна неподалеку делала маразматически-театральные позы и томно квохтала:
— Ах, какой шарман! Я, по-моему, сию минуту умру. Спасайте меня кто угодно. Погибаю, я падаю ниже городской канализации.
Гардей вдруг заорал что было духу и отборно: «Кто может сравниться с Матильдой моей!!!» Андрей Павлович испуганно впился в него взглядом, не иначе ударило Матильдами Герасима, и даже поежился. Но на удачу отвлекся.
— Эй, господа! — Тащилин с крыльца — на плечах его лежала дубленка — внес поправку: — Бухнуть не пора ли?! А то шут его знает…
С ввалившимися в помещение господами вник веселый морозец, был идейно уместен. Прыгали, обтряхивались, оправлялись. Охлопывали друг друга — Мужественный Нувориш, допущенный до занятия, с отвислой губой и помутневшими глазами судорожно обрабатывал шикарные рельефы Николь. Когда унялись, Мари потребовала:
— Налейте мне водки.
Пожелание было исполнено тут же. Мари — она пылала, взгляд был несколько дик — подняла сосуд:
— Прикиньте — я, такая, обожаю Россию!
Ахнула, Россия следом. Андрей, скажем, притеснился к Герасиму.
— Слышь, Серега, я деликатничать не стану — не те времена. Поспрашиваю напрямик, так что давай-ка. — Тенькнул о емкость, что держал тот. Совершили. — Хэк, сладка штуковина… Стало быть, папашу своего ты не знал.
— В каком смысле?
— А в таком. Ты думаешь, один на фортеля горазд? Я, брат, другой раз такие финты выворачиваю — берегись.
Впрочем, наладились петь нанайцы и народ бросился сидеть, танцевать и помалкивать.
Часов подле двух людишки вели себя вольно и шумно, Нувориш, скажем, был допущен до талии Николь. Тащилин громогласно объявил:
— Это еще вовсе не все. Например, существует продуктивный человек по имени Сергей. Надеюсь, еще не все обратили на него внимание. Так вы сейчас обратите, не беспокойтесь. А ну-ка, Сережа, порази.
Ни секунды не медля, будто только и жил для насущного момента, Герасим состряпал — он стоял одиноко в некой нише — гигантский прыжок и очутился на свободной площади.
— Оп-ля! — воскликнул парень, подняв на манер циркача руки. — Господа, я очень хорошо показываю разнообразные фокусы. Приготовьтесь… Ну так вы готовы? — держа отвратительную улыбку, ровными рывками, будто кукла, начал он вращать голову в разные стороны. — Нет, вы, по-моему, не осознали еще благонамеренность момента. Что за дурачье! Собственно, какое до вас дело, так или иначе от меня не отвертеться. Итак!..
Он медленно и блаженно засунул палец в ноздрю. Весь, без остатка. Глаза при этом равномерно вращались по орбите.
— Глядите внимательно. Экое дурачье — таращатся как на блаженного. Ох и погуляю я нынче, ох и пройдусь по душам, — равнодушно комментировал он дальнейшие действия, которые заключались в том, что фокусник потащил палец обратно, а следом за ним полезла толстая золотая цепь. — Ну, вы видите? Как вы думаете, где располагалась сия цепура-профура, — талдычил он переменяя руки, таща ими цепь, которая вышла уже более метра длинной и не собиралась останавливаться, собственно, достигнув пола, складывалась кольцами, как принято в данных обстоятельствах у всяких толстых цепей.
— Никогда вам не догадаться, дурачье несчастное. Впрочем, я и сам этого не знаю. — На этом слове он отнял руки и пальцем правой ладони ударил по струящейся материи, цепь оборвалась и шмякнулась печально на пол. Далее он швыркнул носом и вогнал туда торчавший из ноздри остаток. Поднял руки. — Вуаля!
Обомлевший народ, разинув рты — у некоторых притом застыла улыбка — безмолвно пялился.
— Я не слышу аплодисментов, ублюдки! — громогласно потребовал Герасим.
Окосевший в туман Соловьев замолотил в ладоши.
— Вот так Серега. Ну ублажил, расподлец.
Присутствующие его не только не поддержали, но обозначили совершенную растерянность, убрав улыбки и дружно смотря исподлобья.
— Да и пофиг, — рассудил Герасим, — больно надо. Как говориться, не хотите, какать хотите.
Очередной товарищ Бакс пренебрег свершением, справедливо полагая, что он сам не последнее чудо света и, очнувшись, отчеканил:
— Пардонте, что тут себе позволяет этот чмо! Я к вам обращаюсь, Петр Васильевич.
— Ух ты како-ой! — подражая Хазанову, заныл Герасим. — Вы, глубоконенавистный, чем-то недовольны? У вас в заднице свербит?
— Ну ты, рожа, — от души огорчился товарищ Бакс, — я не стану смотреть на твоего покровителя. Ты сейчас получишь. — Господин напористо шагнул в направлении ниспровергателя всех имеющихся представлений.
Герасим испуганно выставил руку с вертикальной ладонью перед собой.
— Стоп, я все понял. Я глубоко не прав. Теперь же возьму себя в руки и застрелюсь.
Он взмахнул рукой, в ладони оказался револьвер. Приставил дуло к виску, зажмурил глаза.
— Бах! — заорал Герасим. Собрание окаменело.
Пару секунд длилось безмолвие. Далее парень открыл глаза, отнял дуло от виска и недоуменно уставился в прибор.
— Осечка! — горестно воскликнул он и принялся в отчаянии вертеться и изгибаться телом. — Мне не пережить осечки, только не это! — С взглядом преисполненным чувств снова как недавно вытянул руку в сторону замершего на полпути дельца. — Я все исправлю, не надо решительных действий.
Он кинулся к сидящей, пожалуй, ближе всех к нему Пуме По-слухам, потянул ее за руку, моля:
— Помогите, только вы способны!
Девушка, ошарашенная предельно и безвольная, полная расширенных глаз, встала, переступала. На средине залы, где стоял и фокусничал Герасим прежде, остановились. Начальник вложил в послушную руку замороженной любительницы хорошо жить пистолет — глаза особи, не моргая, глядели во всю полноту.
— Стреляйте по моей команде. Непременно в ухо, это самое уязвимое место. Я сделаю отмашку — вот так, — парень резко рубанул воздух. — Вы готовы?
Дама преданно кивнула. Герасим отошел, встал вполоборота к персоне, чтоб открыть максимальный доступ к уху и картинно распрямился. Поднял руку.
— Ну… с богом! — резко опустил конечность.
Пума незамедлительно пукнула. Никакого иного звука не произошло. Из дула пистолета выпало легкое облачко и дальше метнулось нечто серебристое. Пуля спокойно вошла в правое ухо артиста, и с другой стороны вырвался существенный куст. Герасим развернулся к публике и продемонстрировал левую особенность головы — на месте всей щеки зияла страшная кроваво-черная дыра.
— Оба-на! — радостно осветил ситуацию фокусник. — Господа, я убит. Выпьемте.
По-слухам, недолго размышляя, свалилась в обморок.
Надо признать, произошел некоторый оживляж, несомненно, предложение выпить подействовало самым благоприятным образом. Совсем не значит, что сразу кинулись наливать и халкать, но знакомый звуковой сигнал внес в дичайшую картину обстоятельств критические штрихи. Например, форменный критик возник в Баксе, позеленевший от титанической злобы он, соблюдая пену у рта, рассудил:
— Вы мне, суки, эти номера бросьте. Нашли над кем хиханьки шутить. Я таких видел очень много и в самых разнообразных белых тапочках, не сомневайтесь. Да я, бля, вас всех тут поимею как хочу. Индивидуи, иттиа мать… — Он продолжил в таком же роде, причем возобладал симпатией к себе, что чувствовалось по растущей громкости звуков.
И все бы ничего, выступление, есть предположение, понравилось и некоторым присутствующим, поскольку отдавало душой, однако постепенно слова стали вылетать из рта декламатора молчаливыми кусками, падая с печальным стуком на пол. Мужчина струхнул и перестал бросаться словами.
Очевидно, без принятия не обходилось. Тащилин как в меру радушный и, несмотря на то, рассудительный хозяин бросился к столу. В мгновение ока сосуды были наполнены.
— Приколись, Ники — клевые захермашки, я торчу как во поле береза, — выразила мнение Мари, с колоссальным любопытством разглядывая прекрасную мизансцену.
— Стопудово, — согласилась Николь. — Каков молодой чел — я бы его схавала, елочки мотные, вместе с зипером.
Самым удивительным образом данные выступления погасили незнакомые чувства, что обуревали насущных людей. Тут же возник галдеж, все стали дружески обращаться друг к другу, где, впрочем, чувствовалась и возможность отвлечься от неумеренного престидижитатора.
— Так я предлагаю выпить за высшие силы! — громко объявил Тащилин.
Все исполнительно взяли емкости. Герасим аналогично двинулся выпить, элегантно по мере следования переступил через удачно лежащую в обмороке Пуму ту и продолжил путь вихляющей походкой, словно танцуя некий замысловатый танец. Оказался рядом с товарищем Баксом, подняв свою порцию, улыбнулся сотруднику. Столь душевно, что самым натуральным образом стрелки рта заползли за уши.
— За высшие, дядя. Как тебе намек? — сказал Герасим, причем, как и следовало ожидать, волшебным методом. Именно: слова беззвучно выбрались из носа, чтоб, вероятно, не трогать душевную улыбку, и отчетливо распрямившись, повисли в воздухе в самый раз для чтения. Не совсем уже господин конвульсивно схватил бокал, глаза передавали окончательный испуг, и хлопнул. Но решение получилось неверное, сразу вслед употреблению он начал расширяться в объеме и взлетать.
Здесь имел место плюс. Бакс начал мотать оставшимися от расширения руками, надолго, можно предположить, опасаясь разговаривать, и пытаясь посредством махания передать получившуюся на взлете эмоцию. Существование эмоции он, конечно, передал, но еще и поплыл. Недурственное занятие, согласитесь, плавать. Да опять не тут-то было, дело в том, что скорость перемещения стала нарастать. И теперь смотрите, вокруг разлеглись стены, а на них размещены декоративные приспособления, говорящие о налаженности бытия. Ну, как уколешься и раздутый чрезмерно лопнешь?! Кто знает, что последует, когда шельма Герасим лыбится себе внизу за уши. Однако опасения воздухоплавателя были напрасны. Дело в том, что прокалывать его никто не собирался, но вот зацепиться за некий рог бедолага умудрился, и теперь не мог себя снять для дальнейшего путешествия. Он явно молил его опустить, делая ладонями (руки утонули в теле) куцые сигналы, но все принялись крутить от зрелища головы, справедливо полагая, что существуют хозяева, это их прерогатива — отцеплять распоясавшихся летчиков и прочее неучтенное сословие.
Что бы продолжалось дальше, неизвестно, когда б на арену представления не выбралась супруга очередного господина МАX крутобедрая и волнотелая Нинашка (аттестация самого супруга).
— Не смейте так поступать с разнообразными представителями, — теоретически и гневно обратилась она к Герасиму, указав мизинцем на летчика.
— Но что с меня взять, когда я самый великий смеятель в мире. Вы можете объявить меня каким угодно инструментом, вы можете расстроить меня, однако не забывайте… — не менее теоретически расстроился Герасим.
— В конечном конце вы в силах взяться за меня, ради эксперимента и чтоб всем было хорошо, я пожертвую самым дорогим, — строптиво и практически сделала обоснование предыдущей речи красотка.
МАX сделал короткое движение телом, в чем можно было прочесть сопротивление поставленной задаче, но взгляд его попал на висяка и умно сник.
— Не стану в подробностях докладывать обстановку, но обстряпывать дельце с женщинами я не надлежу, — препирался Герасим.
— А как насчет прелести? — ткнула в По-слухам пальцем дива.
— Особый случай.
— А когда все захотят жертвовать, чтоб остальным было хорошо? — ревниво ввернула словцо расторопная Надежда Ильинична.
Возникло еще несколько замечаний женского свойства. Выбравшаяся как ни в чем не бывало из обморока Пума ту внесла пожелание ту:
— Царицею, скажем, морскою побывать. Хоть бы минуток пять поважничать.
Вдруг раздался удар часов. Все зачем-то замерли, этим удачливо воспользовалась Мари, вытащилась на сцену.
— Всем известно, что мы с Николь из Франции ехали, ехали, и сколько себя не помним, жили в либерте, эгалите, фратерните. Таким образом, мы перехватим инициативу и кое-что докажем. Бабы, вы готовы воспринимать?
Гражданки, не раздумывая, гаркнули готовность.
— Зашибись! Все тянут жребий.
В руках француженки образовались могильно белые карточки, имевшие надпись на одной стороне, другую чистую. Она подхватила следом салатницу с содержимым и встряхнула. Недоеденный салат тут же обернулся разноцветными бабочками и красиво разлетелся по окрестности. Бросила карточки в пустую вазу.
— Тот кто вытащит удачу — восклицательный знак на порожней стороне — многое не забудет.
Сам факт бабочек, заметим, никого в замешательство не привел, ибо уже не те ребята и, кроме, готовность произошла гаркнута.
— Избранником, подозреваю, станет представитель России, — подъела Николь.
— Ты верно догадалась, — устало произнесла Мари.
— Помилуйте, королева, как я могла догадаться, — прохрипела Николь, сверкнув вертикалью глаз, — я видела своими глазами не единожды.
Первой бесцеремонно рванула к бесплатной раздаче счастья Надежда Ильинична, жеманно потянулась Марианна. Все женщины без исключения в разной мере истовости поспешили искусить судьбу и, как водится, соорудили толкотню. Дернулся было и Z, но Мари остановила беспрекословным жестом.
— Ноу ит из нот, только фам.
Возбух на всякий случай Соловьев, встал:
— А чего это непременно фам, я тоже хочу иес ит из. Для следственной истины.
— Вы только взгляните, — наконец обнаружила супруга Надежда Ильинична, — да он никакусенький в оуйе. Не беспокойтесь, присутствующие, это шутка. Андрей Павлович минутами — балагур.
— В каждой шутке есть доля, — угрюмо возроптал Соловьев.
— Сидите уже, любезный, — поощрила Мари.
Очень хитро поступил Гардей, он встал и тождественно испустил претензию: «Я в доле, семь пик на трефу», — но сделал это безоговорочно женским голосом.
Здесь Мари поступила как с нашкодившим юнцом.
— Тьфу на тебя, — пожелала она и дрыгнула в него пальцами, точно обрызгивая водой.
Оперный дива самодовольно сел, попутно прогорланив отменным басом: «Блоха, ха-ха-ха-ха!»
Как бы народ ни извивался, выбор пал на Надежду Ильиничну, она предъявила i. Преподавательница музыки патетически приняла удар:
— Ну, повелительница — делайте ваши мерзости. Была, не была, как сказал известный на весь мир Гамлет.
Заметим исподтишка, что Соловьев как истинный шпион стянул у расположившейся рядом Пумы уан ненужную ей теперь бумажку. Один поворот был пуст, но другой, как упоминалось, отлично заполнен. «Настал твой час, мой милый Фантомас», — гласило заполнение. Андрей мстительно оскалился и даже прошипел: «Мерси, сука».
И еще особенность — Мари преобразилась. Это щекотливо наблюдал все тот же Соловьев. Корпус ее сохранил былую конфигурацию, а вот походка и манеры приобрели мужественность. Но самое замечательное стало то, что лицо отчетливо напоминало Антуана Жиро, и уже само утверждение, будто перед нами женщина, являло компромисс. Андрей заметил дрожь в собственных коленях, настояние Тащилина не удивляться напомнило о себе.
Хозяйка старинного замка, между тем, поступала. Именно, огляделась по сторонам, узрев некое, двинулась к стене. Преспокойно сняла зеркало в полтуловища. Подошла к избраннице, попросила встать в профиль к зрителям. Приставила зеркало к ее поясу так, чтобы в нем перевернутым образом отобразилась насущная дама. При этом вышло любопытно, в зеркале образовался обратный профиль — как в картах.
Мари задала вопрос:
— Как поживаете, милая?
— Э-э… всяко бывает.
На зеркале тотчас застыло неподвижное изображение, но всем стало превосходно заметно, что оно отличается от оригинала — черты лица были обострены, появились хищненькие морщинки, такими приемами живописцы делают портреты, когда пытаются запечатлеть отрицательных героев. Жапризо сняла получившийся факт с зеркала и бросила на пол. Следующий поставленный вопрос был о детях.
— У нас чудесные дети, — с некоторой опаской ответила тетенька.
Теперь зеркало поступило совсем капризно: на нем возникли две охотницы на лошадях (лицо одной имело печать наличной натуры, второй — предыдущей продукции). Совершено было тождественно первой истории. Жапризо принялась созидать вопросы о любви, работе, власти, о политике, справедливости как отсутствии таковой, о смысле жизни и прочих домашних обстоятельствах. Мадам Надежда Ильинична на поставленные вопросы отвечала как могла, иначе говоря, уподобилась артисту в позе и разговаривала голосом:
— Любви все спонсоры покорны, когда на месте спелый зад, и чувства грубы и задорны, а мысли однозначны в лад. Здесь сердцу не нужны просторы — вольны и тупы разговоры, и небу в тон молчит звезда, и ладит свой ноктюрн ….
Портрет — здесь директор школы предстала, всем понятно, голой — полетел на пол.
— Да пашу как мама Клара. В школе с этими оболтусами возись, толерантность соблюдай. А им что-то надо? В моем классе, я фортепьяно веду помимо директорских обязанностей, олухи самые стоеросовые. Только и думают о где послаще урвать в очень широком смысле. Сольфеджио ненавидят и этюды им до фени. Родители однако пихают, свою несостоятельность реабилитируют… А дома! Женька, паразитка, мелочь постирать не может — у нее пальцы, видите ли, неказенные. Этот обормот на шее расселся как последнее кашне (мелькнула носом на Соловьева). Продолжай, симпатишная, следующий вопрос или я кое-какую Кузькину мать покажу. Поняла намек?
Изображение вверх тормашками…
Процесс длился любо-дорого, зрители существовали в блаженстве. Наконец Мари прекратила исследование. Портретов тем временем собралось порядочно. Как только директор школы завершила последний ответ, Мари немедленно собрала их, сложила в пачку и подняла кипу для всеобщего обозрения. Картины волшебным образом слились воедино и вышел… самый натуральный Фантомас из кинофильма.
Фокусница поступила беспрецедентно — она нимало не смущаясь своим искусством, торжественно протянула руку к голове киногероя и сорвала с него маску. Под маской обнаружился ноль. Жапризо вся в искусстве тут же проделала следующую операцию — надела ноль, словно обруч на стоящую напряженно Надежду Ильиничну и повела по всему ее росту окружность вплоть до пола. По мере движения круглой замысловатости Надежда Ильинична исчезала, пока не совершила это окончательно. Мари предложила:
— Перекусим пока, господа. Путешествие уважаемой матроны будет длиться минут десять.
Господа беспрекословно бросились пить и есть. Надо признать, француженка тоже выполняла собственное поручение и рубала с отменным аппетитом.
Здесь и произошло самое незамеченное и значительное событие момента, к Соловьеву придвинулся Герасим.
— Сейчас начнется… — нервно прошептал он. — В общем так. Мне на баб настырничать не положено. Ты тут один дурак, и терять нечего, поскольку селезенка у тебя, считай, крякнула. На-ка, шлифони.
Герасим подал небольшую плоскую фляжечку. Андрей грустно посмотрел, в глазах мелькнула мысль, — глаза потухли, Соловьев осознанно и как подобает прислонился. Забрав опорожненную фляжку, Герасим тухло промычал:
— Ну что, я на исходную. Держись, братан.
А десять минут, тем временем, исчерпались. Мари дисциплинированно встала и вышла вновь на средину представления. Утробным голосом распорядилась:
— Хлопайте, млекопитающие, в ладоши.
Народ послушно грянул.
Мари с улыбкой сделала книксен и, соорудив серьезное выражение лица, воззрилась в некоего товарища. Этим экспонатом оказалась сидящая как ни в чем не бывало среди остальных Надежда Ильинична, на лице пристроилось выражение неземного блаженства, по лицу текли слезы.
— Итак, — обратилась Жапризо, — произносите.
Надежда Ильинична, глядя блаженно в одну точку, произнесла:
— Это было неописуемо. Я побывала в раю, господа.
Следующее требование совершил тоном Соловьев:
— Выкладывай.
Надюшка изящно сложила кукиш.
— Во тебе. Много хочешь, мало получишь. Собственно, ты теперь вообще отвали.
Мари, однако, повелела:
— Милая, мы не для позы тратились. Осветите.
Ильинична на секунду потупилась, но тут же расправилась.
— Я автооплодотворялась.
Соловьев ликующе хлопнул тылом ладони об открытую вторую:
— А я что говорил!
— Зафигачьте и меня! — немедленно воспылала Пума По-слухам, настырно и грубо взирая на Мари. — Я, блин, выложу все до корочки. Как на духу.
Надежда Ильинична взъярилась:
— Вот еще — духу ты уже подпустила. Я сама выложу — до двух корочек и более.
Она встала, подбоченилась и приготовилась наглядно выкладывать.
И тут раздалась музыка. Дивная, торжественная музыка. Да, да — это была та самая мелодия… Не медля поступил Соловьев. Он грозно поднялся со стула — как ни странно, все обратили на него внимание — оглядел собрание величественно. Далее грациозно нагнулся, приставил к голове пальцы — получились рога — замычал и ринулся на Мари.
— Бей отродье! Я все про нее знаю!
Мари с великолепной ловкостью сделала кульбит и уселась на плечи Николь. Та, будто конь, встала на дыбы и добавила, чтоб никто не сомневался, отличное ржание:
— Йо-го-го-гоу!
Жапризо цветком, невзначай оказавшемся в руке, ударила скакуна по великолепному тохасу. Николь припустила и стала делать круги, цветок в руке Мари превратился в бандерилью.
Андрюха сообразил, что его намереваются резать. Заорал:
— Петька, рожа, на помощь! Ты один настоящий мужик, спасай Россию!
Тут же получил удар в ухо. Поступок, ясен осень, совершила Надежда Ильинична, приурочив пояснение:
— Машка, я за тебя! Мы этих козлов без соли сожрем.
Несмотря на родственные отношения парочки, Тащилин по-спортивному вскочил, встряхнулся и приобщился к по-прежнему нагнутому и с рогами Андрею:
— Покажем-ка им что-нибудь, если есть. Я надеюсь, мой дорогой товарищ по происшествиям.
Марианна, разумеется, выскочила немедля в женские ряды и азартно пищала:
— Мы этих паяцев в муку изотрем, мы им таких леонкавалл насуропим, запомнят как по земле шляться.
Тащилин сообразил, что дело приобретает невыгодный поворот, и сделал обращение к Герасиму:
— Серега, не продадим гендер.
Герасим чуть поразмышлял, неохотно присоединился к соплеменникам. Но тут же заартачился:
— Трое на четверых?! Не считово врать готово!
— Новости! — разбушевалась Мари. — Где это вы, мой драгоценный недруг, рассмотрели четверых? Мы с Николь целое. Может, вам один глаз выколоть вон для удобства созерцания?! Просто неслыханно!
Герасим сник, Петя, на секунду скосив на него зрение и совершенно убедившись в пополнении, внимательно притом следя за противником, рекомендовал:
— Ну что — пожалуй, начнем.
Рати сошлись.
Не станем описывать бучу, все прекрасно осведомлены. Заметим, что только теперь зрители очнулись, ответственно понимая, что происходит представление по программе, дружно нацепили ожившие физиономии, поерзав, втерлись в сиденья и пошли внимательно дожидаться исхода боя. Естественно, стали иметь место комментарии, в общем, все как положено.
Через полчаса все сражавшиеся были мертвы. Кроме Соловьева. Герасим с одним глазом — из пустой глазницы превосходно сочилась кровь — сидел, обнявшись с полноценно умершей и счастливой Надеждой Ильиничной (ее шею пересекал осколок зеркала и в нем отражалось уходящее бытие), они, кажется, нашли друг друга. Тащилин, лежа в нехорошей позе — грудь насквозь была продырявлена отломанной ножкой от стола, мы часто поступаем равно с вампирами — обиженно смотрел пустыми глазами в потолок и уносил с собой разгадку повести. Чудесное когда-то лицо Мари Жапризо стало окончательно Жиро, испещрено морщинами и некоторые зрители принялись уже размышлять, кто здесь собственной персоной. Во всяком случае, это сомнительное лицо лежало несколько отдельно от безусловно шикарного тела француженки — оно просвечивало сквозь ненужное платье — будучи откушенным в сражении неблагодарным Тащилиным. Марианна, решительно увидев кумира столь непрезентабельным, повесилась. Николь представляла собой кучку пепла, она сгорела в пылу битвы прямо под всадницей. Окровавленные пальцы-рога единолично получившегося живым Андрея Павловича напоследок задержались в бившемся в редких конвульсиях агонии замечательном теле чертовки Жапризо: страшный лейтенант на всякий случай с остервенением добивал его. Вытащив наконец рога с сожалением, он впервые за драку распрямился, притом руки оставил у висков, соблюдая парнокопытное, с печальной улыбкой и огромным достоинством сделал поклон лишь головой публике. Та экстатически хлопала в ладоши и безумно подпрыгивала как в шаманской пляске.
Словом, наши победили.

ЭПИЛОГ
Следствие по делу в Жуковке резво зашло в несколько тупиков. Назначен следователем был сопливый лейтенантишка — как только его мокрый нос проникал в мякиш, слышался суровый оклик из инстанций. Прибыл Леже, собрал прах жены и очень удовлетворенно исчез. Выяснилось, что Жиро давно поджидал Мари в ином мире. Французские официальные представители на удивление солидарно молчали. В итоге папку захлопнули с мотивировкой, которая доступна лишь самым отчаянным романистам. Z, будучи не последним членом либерально-демократической партии, резко перебрался в «Единую Россию». Лола, не присутствуя на самой заварушке, но оказавшись строго конфиденциально в курсе некоторых деталей, страстно полюбила черный цвет. Пума уан с ту наперегонки строчили романы, между делом удачно скакали замуж и, сами понимаете, обзаводились лесбодрузьями. Сергей Гардей пустился в какие-то странные аферы с землей и очень отвлекся от оперного искусства. Соловьева поместили в «туда и дорога» — психолечебницу. Там он что-то ныл о селезенке, но ему продемонстрировали снимок, где вещь имела вид, будто со склада. Впрочем через пять лет из учреждения вынули, поскольку строчка в диагнозе «самые крайние проявления адекватны конституционной гражданской деятельности» объясняла порой странное, наносящее смущение электорату поведение товарища не только как допустимое, но и полезное с точки зрения исполняющих конституционные предписания кругов.
Прошло достаточное количество лет. Соловьев ездил на Кубань, покусился на Машу Бокову в качестве жениха и она не стала отвечать согласием. Он перебрался окончательно в Ялту, рассчитав согреть напоследок кости. Стал радикальным мизантропом и нюней:
— Соседка моя — безграничная сволочь. Просишь взаймы пятьсот рублей, даст тысячу. И глубоко безразлично, как возвращать.
Полюбил утверждать знойные лозунги: «Дохнем на ладан, товарищи, клерикалы не пройдут». Прочно верил в дельные начинки сходных императивов.
Ел, спал, грел кости. Порой лазал на некий пригодившийся утес и оттуда рассказывал умопомрачительные истории эсхатологического окраса. В них было много непонятного и витиеватого, например, умозаключения того образца, что амбивалентность в широком смысле присуща женщине — мозг, дескать, гражданки меньше мужского на сто тридцать граммов приблизительно, именно этим обстоятельством обусловлено оптимальное количество нейронов для переработки информации посредством двоичной системы счисления. Внушал, что согласно «Откровению» Иоанна Богослова семиглавый зверь апокалипсиса придет в конце истории — уже и случилось: «семибанкирщина», олигархия. Непременно упоминал архангела Михаила (некоторые разглядели намек на Горбачева), воителя напрасного, и Вавилонскую блудницу, восседающую все на том же звере, которая образ Москвы суть согласно старому вероисповеданию. Не забывал о четырех апокалиптических существах и крестной жертве, особенно распространялся касательно быка, символа евангелиста Луки (и вообще, возьмите двадцать первый псалом Давида и бестиарий, в иконописном ракурсе рога у сатаны именно от тельца). Он вещал о так называемых «крюковых знаменах», графических знаках древнерусской певческой нотации. Будто если перевести на них некую знаменитую мелодию — Соловьев патетически пропевал таковую — то выйдет наглядно вся символическая сумма откровений. Талдычил дикость о запахах: будто «святой дух» не что иное как производное некоего эликсира, составленного по рецепту древнего Кодекса. В него непременно входят кардамон, шафран, мирра и прочее. Двоичная купа (дух-музыка) истинно вводит человека в каталепсию, здесь и пора для постижений разного рода.
В блаженном исступлении вопил бесподобную околесицу:
— Посредники владают миром, маклаки! Абрамовичи, Чубайсы! А Моисей кто, Магомет? Откровения, видите ли. Да и Христос, если хотите знать. Но ты сам соверши!.. А вот оно умело. Именно. Маруська Жопризякина понимало вещи. За Герасима я уже молчу. И Фукуяма точен, называя западную «гармонию совершенного бытия» постисторической. Конкуренция в итоге ведет исключительно к карьеризму, потому как созидание уже ни к чему — а таковой тащит к подлости. Снимайте меня отсюдова, на портянки порву!
Известности достиг небывалой, собирал уйму слушателей.
По этой или не совсем причине полюбил утес как нечаянного родственника. Часто сидел на приятеле и думал, разглядывая два пузатых облака в синем небе, что путешествовали параллельно друг другу и соображали, подобно всем юным и преходящим, как бы стать целым: «Эх, Россия! Лежишь тут передо мной — вывернутая и пустая в кичливой обнаженности, раже бесплодного подражательства, обуянная целеустремленностью к отсутствию созидания».
Ну, а что — он неправ? Чем, скажите, не занятие сидеть на утесе? Где-то в недрах номинированные и упроченные камарильей циничных игроков, паразитирующих на безналичии современного тренинга у народа и издержках менталитета, позволяющего манипулировать сознанием, вассальные властолюбцы с гордым чувством самосохранения стабилизировали крушение обреченной державы. В непосредственной близости возбужденные внешним и внутренним хаосом северные организмы — вслед за охмуренной псевдосвободой молодежью допущенные к разоблачению любым способом — прокучивали собственную растерянность. Атомизированные клиповым сознанием (скользящие картинки нарастающего информационного массива, которые не успеваешь обдумать, унимается, следовательно, память и ценности, продуктивны низкие инстинкты и усугубляется отсутствие смысла) кровные и далекие индивиды барахтались, озадаченные квелой жизнеспособностью. И только небо — (все обман, кроме него) пристанище основателей и ушедших, этот голый нерв Универсума, недоступное и единственно по-настоящему близкое — беспокоило влечение, чувство рациональности шага.

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.1