Ты слышишь меня? Это я говорю.

ТИШИНА

Ты слышишь меня? Это я говорю.
Прислушайся, и в тишине
разгадаешь мой голос.
Это я говорю о тебе.
Тысячу раз повторю твоё имя.
Самых быстрых коней оседлает мой голос
и домчит до тебя мою нежность.
Ты только прислушайся. Только замри на мгновенье.
И в шорохе ветра, в стуке колёс,
в голосах, окружавших тебя ежедневно,
разгадаешь мой голос. Оглянись и поверь:
это я говорю о тебе. И откликнись негромко,
чтоб только один я услышал.
Я вижу: шевелятся губы. Касания рук ощущаю.
И запах волос опьяняет.
Я помню, всё помню. Твой голос во мне зазвучал.
Словно робкие пальцы
прошлись вдруг нежданно по струнам.
Я музыкой полон. Чёрным пологом ночь.
Мы один на один.
Диалог наш сплетается в медленном танце
и теряется где-то в промоинах лунного света.
Я руки тяну,
натыкаюсь на стену молчанья.
Тонко, тонко звеня, наполняет меня тишина.

МАРТОВСКИЙ ВЕТЕР

Ветер, бабник, озорник – подол задирает.
Горстью снег за воротник, хохоча, кидает.
Недотрога за полу прячет коленки.
Разохотился шутник, прижимает к стенке.
Криком плачь, кричи, нет и мочи.
Ах, как руки горячи очень.
Хлещет ярый поцелуй в щёки.
Разметал из-под платка локоны.
Вьётся, в ноги набросал сугробы.
— Как постель тебе со мной, удобна?
И подушки мягки и сладки.
А на простыне белой – ни складки.
Закружилась в голове улица.
Заневестилась девчонка, зажмурилась.
— Ах, какой ты, ухажер, настойчивый.
Но пока ты погоди меня потчевать!
И завьюжил хоровод метелицей.
Захотелось бы уйти – сущая безделица.

* * *

Как любимой быть хочется женщине.
Как горька по весне метель.
Каждой ночью, кому-то обещанной,
необъятно пуста постель.
И над той окаянною бабой
как куражится ночь опять.
Ах, как хочется быть слабой,
чтоб потом зарыдать!
Или броситься без оглядки
под откос, под откос, под откос.
Сколько можно играть в прятки!
Или ждать до седых волос?
Чтоб каким-то отчаянным утром –
без «до завтра», не провожал…
Электричкой простреленный, будто,
повалился назад вокзал.
Плачет женщина. В белом уборе.
И несвежий начёс под Бриджит…
Неуёмное бабье горе
в три ручья по щекам бежит.

* * *

Дождь по беседке, как веришь – не веришь.
Волосы – чёрной смолой.
– Слышишь, шевелятся, будто, ветки.
Я задыхаюсь, постой.
Волосы пахнут дождём и ромашкой.
– Слышишь, стоят за спиной…
– Полно,
то дождь запрягает упряжку
старых коней за водой.
Дождь по беседке, как веришь – не веришь.
Ливень рекой, не уймёшь.
– Слышишь, кого ты сейчас вспоминаешь?
Слышишь,
закончится дождь, не уйдёшь?

ПЕСНЯ ПОЗДНЕЙ ЛЮБВИ

Напои меня миром и светом
в бесконечно тревожные дни.
Дай не верить зловещим приметам
и надежду мне снова верни.
В лес из звонких и солнечных сосен
и весёлых прозрачных берёз
уведи меня, поздняя осень.
Защити от негаданных слёз.
Этой ночью в ладонях беды,
словно Бога открывший мирянин,
буду ждать той падучей звезды,
знак которой невнятен и странен.
Странный знак. Но поверь, мне поверь.
А не то, как мальчишка, заплачу.
Слышишь? Где-то лесная свирель
с бубенцом подорожным в придачу.
Ты не слышишь. Я знаю, ты спишь.
Всё спокойно в тебе. Ты любима.
В тихих снах не со мной говоришь.
Дни проносятся суетно мимо…

ЖЕНЩИНЕ, ПОГИБШЕЙ В АВИАЦИОННОЙ
КАТАСТРОФЕ

Прости, не надо в откровенных
признаньях раздирать сердца.
Ведь столько нас, таких обыкновенных,
друг другу непонятных до конца.
Дай руку. И не надо слов!
Я ради прошлых, лучших дней прощаю.
Наверное, один из нас готов
был уже не раз воскликнуть: «Обещаю!»
Пообещай. И я пришёл бы вдруг.
И не виня, не с жалкою повинной.
Ты знаешь столько, сколько знает друг.
Но это слишком много для любимой.
Дай руку. И без лишних фраз.
Когда слова безумны и колючи.
Ведь каждый был неправ в который раз,
когда поверил в свой «счастливый» случай.
А это он: откажет вдруг мотор.
Взорвётся мир в последнем крике: «Мама»…
Прости меня за мой безумный вздор.
За всё, что в жизни не случилось с нами.

* * *

Я звоню тебе редко.
Здравствуй, здравствуй, мой друг.
Брось сиреневой веткой
мне спасательный круг.
Я тону. Наводненье
всё снесло. Я раздет.
И в холодном прозренье
вдруг забрезжил рассвет.
Где-то вскрылись вдруг реки,
словно, вскрыл себе вены.
Посиневшие веки,
красные стены.
А вода прибывает,
в ней звенит тишина.
И неловко сползает
ручеёк из окна.
Побежал по паркету,
обнял чистый листок.
Захлебнулось и лето
ненаписанных строк.
…Ты большая, ты умница.
Всё, конечно, поймёшь.
Наводненье на улице,
на которой живёшь.
А во мне тишина, тишина, тишина.

КАВКАЗ

Я с тобою песни забросил.
Всё забыл, что можно забыть.
Мне бы парус и пару вёсел –
в акварель осеннюю плыть.
Плыть горами, в глухие ветры.
В медь лесную, под зябкий иней.
Только ночи здесь тёмно-синие,
да и море другого цвета.
Только море совсем зелёное.
Солнце – рыжей копной волос.
Но я к краю опавших клёнов
навсегда душою прирос.
Я с тобою песни забросил.
Ничего давно не пою.
С губ твоих молодую осень,
как вино молодое пью.

* * *

Я берегу твой сон
от всех его врагов.
Ловлю прозрачный вздох
в осенней круговерти
листвы, багряных крон,
начавших круг бессмертья.
Храню твоё тепло.
И в трепете ресниц
мне видится одно –
полёт далёких птиц.
И их прощальный крик
в знобящую безбрежность.
Приходит в этот миг
потерянная нежность.

* * *

Нет, от себя не убежишь
в таёжный скит. В горах не сгинешь.
Настанет вдруг такая тишь,
когда, любовь, меня покинешь.
Тогда увижу солнца свет.
И волн пленительных прохлада
накинет свой прозрачный плед.
И вот нежданная награда:
молчанье, и какой покой…
И облаков летучих стаи.
Вдруг звук протяжный и глухой
в душе нечаянно растает.
Вот с гор спускается туман,
стихает ветр, густеют тени.
И снова сладостный дурман,
и ослабевшие колени.
И голос твой звучит вдали.
И обнажённых рук волнение.
Любовь, – прошу, – не уходи.
Пускай обман, пускай мгновенье.
И я молю: со мною быть.
Пускай на миг, а там разлука.
Какая мука вновь любить.
Какое счастье эта мука.

* * *

И в поле был у нас ночлег
под стогом сена, как издревле.
Лишь доносился скрип телег,
да лай собачий из деревни.
Плыла полночная луна.
Не помню, звёзды были, нет ли.
Дремотой ночь утомлена –
плела затейливые петли.
А в поле был у нас ночлег.
И снилось мне: я ратник пеший.
И узколицый печенег
в меня прицелился неспешно.
И тонко свистнула стрела.
И я проснулся, шаря жало.
Травинка лоб мне обожгла.
А рядом ты со мной лежала.
Ты улыбалась в чутком сне,
и с губ твоих слова слетали:
в любви клялась, увы, не мне.
Как часто сны, увы, сбывались.

* * *
По ельнику нечастому, берёзовым стволам
струится дождик солнечный с улыбкой пополам.
Клубится запах ягодный, и дразнит дух грибной.
Я вереском нечесаным бреду лесной тропой.
Потом пойду играючи, захочется кричать
и эхо под вершинами корзиною поймать:
– Валюша, Валя, Валечка. Ау, ау, ау!
И эхо голосистое в ответ звучит: «Люблю».
Но эхо как корзиною, что воду решетом.
Знать, не дарить осину мне оранжевым листом.
Тревогою охваченный, жду – дятел застучит.
И эхо где-то рядышком до времени молчит.

РОМАНС

Пленительно-нежные звуки
куда-то зовут и зовут.
И тонкие смуглые руки
меня безудержно влекут.
О, как я хотел к ним прижаться
и всё на мгновенье забыть.
И этим одним наслаждаться,
и трепет их сладкий ловить.
Томясь неизбежной разлукой,
готов был полжизни отдать
за то, чтоб те чудные руки
тогда удалось удержать.
Но времени сгинуло много.
И счастье, ловя на лету,
она обнимает другого.
И я обнимаю не ту.

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий для Ирина Жураковская Отмена

Ваш адрес email не будет опубликован.1

  1. Тихая, ошеломляющая «раздетость» авторской души, любовные соловьиные перепевы. Никак не ожидала стихов и столь сильной лирики. Автор поразил давно рассказом «Рыжая лошадь» и воспоминаниями военными. И тут, вдруг, такиииие стихи.