# Рай Спиридона

Валентина Лесунова

Валентина Лесунова


Рай Спиридона

Современная реалистическая повесть


Часть 1 Демоны


темная башня


Назар спал под кустом, я дремал в тени недостроя и пропустил момент, когда мужчина солидного телосложения свернул в мою сторону. Черныш поднял голову и тут же опустил, продолжая спать. Реакция собаки успокоила,- кто-то из местных.

На мужчине шорты и футболка с логотипом. Живот искажал текст, читалось: «…там…беда», но легко угадывалось: «Где мы, там победа». В нашем городке этот девиз популярен. Он на танке Т-34, что стоит на пьедестале при въезде, и на плакате с морскими пехотинцами, у ворот воинской части, только с добавлением «там» перед «где». На майках и керамических кружках, сувенирах китайского производства в местном военторге первое «там» опущено.

Бывший военный, — определил я. «Чем им еще заниматься, с такими пенсиями, – ворчал Назар, — поел, выпил. Мы хоть силы тратим на поиски того и другого».


— Фадейкин Спиридон? – спросил мужчина, я кивнул, — Идешь со мной.

Он развернулся, демонстрируя на широкой спине ракетный крейсер «Москва». Назар не поднял головы, я не стал его будить, крейсер ускорялся, расстояние между нами увеличивалось, мужчина оглянулся и подождал.

— Будешь называть меня Александром Сергеевичем. Запомнил? Или короче, Ас, – он засмеялся.


Наш городок расположен на полуострове. Мы с Назаром обитали на северной стороне у тихой бухты, длинной и неширокой. Ас вел меня к ее началу курсом на юг. В нос ударил запах сероводорода. Здесь мелко, пешком можно пройти на тот берег и не замочить шорты. Волн не бывает, только рябь при сильном ветре, поэтому мусор, в основном тару из-под пива, не уносит. Ас отреагировал плевком и фразой, означающей, что никому ничего не надо.


На длинном подъеме он тяжело задышал, футболка намокла от пота, но шел без остановки. Мы повернули через скоростную трассу на юго – запад, к Голубой бухте, неширокой, но глубокой. По правую сторону бывший военный аэродром, за ним, если пешком, далековато, маяк дореволюционной постройки. Мы взяли левее и зашагали по застроенной мини-гостиницами улице Военных строителей. В моем понимании «военный строитель» – оксюморон.


В конце улицы Ас свернул к круглой черной башне высотой с пятиэтажку, если не выше, со шпилем и окнами – бойницами. Она одиноко торчала на фоне голубого неба, как призрак в маразме, забыл, что его время – ночь.

После того, как надстроили шпиль, стены покрыли чем-то наподобие смолы, и на уровне третьего этажа появилось багровыми буквами название: «Вилла «Голубая лагуна».

Кто начал строить этот цилиндр посреди дороги, никто не знает, даже не догадываются, наверняка необычный человек с биографией, из тех, для кого запретов нет, — сильная личность. Владельцы гостиниц возмущались, но властям не жаловались, сами были на нелегальном положении: строительство на месте садово-огородного товарищества незаконно, зато налог не надо платить. Вот и строили, кто во что гаразд.


Как только автомобили, разогнавшись по максимуму, сворачивали с улицы Военных строителей в сторону маяка, оп-па, ниоткуда возникала башня. Нередко случалось, шофер резко поворачивал, и машина, не успевая выровняться, на огромной скорости слетала с крутого берега,- высота местами достигает пятнадцати метров, — разбивалась о скалы и успокаивалась на морском дне. На побережье нагромождение памятных плит и камней с именами и датами жизни – смерти погибших.

В нежаркую погоду здесь бродят бездомные, подбирая еду и остатки алкоголя в бутылках. Я тоже здесь бывал, даже близко подходил к башне и разглядел ров, показался глубоким.

Чтобы проехать через ворота, в незапамятные времена опускали деревянный мост. Мы с Назаром только раз наблюдали, как мост со скрипом поднимали лебедкой. Человека скрывали ворота, я хотел подойти поближе, но откуда-то выскочила стая собак, таких громкоголосых, что мы еще долго слышали их хор.

Сейчас собак не было.

Мост куда-то делся, вместо него гладкая асфальтированная дорожка, ров засажен колючими кустами, перед ними на одинаковом расстоянии горшки с фиолетовыми цветами.

На воротах кривая надпись: «Продается» — и длинный ряд цифр.


— Будешь охранять, — Ас оглядел меня, пожевал губы, — дешевле тебе платить, чем потом восстанавливать. Этой зимой выбили стекла и выломали рамы.

Не бомжи, мальчишки баловались, — развлекались. Что еще делать зимой.

Участок так себе, серенький, без фантазий. Следом за Асом поднялся на крыльцо, и, ступив через порог на коврик с цветочно-ромашковым рисунком, оказался в тесном холле. Пахнуло удушливой химией. Прямоугольные стены, покрытые голубым пластиком, разочаровали, я ведь ожидал попасть внутрь цилиндра, мрачного, с чадящими факелами из фильма со сказочным сюжетом. Светлый линолеум на полу усиливал впечатление дошкольного учреждения.


Дальше узкий коридор и много дверей с номерами, одна была открыта: комнатка – клетка с узкой кроватью под белым покрывалом и тумбочка, как в больничной палате, вместо окна телевизор на полстены. Назар говорил, что в «Голубой лагуне» номера по тыще баксов в сутки. Информация от одного папаши, приехал на присягу сына из Москвы. «Вот дурак, — возмущался Назар, да за эти бабки мог отмазать сынка от армии». «Не догадался», — посочувствовал я. «Вот и говорю, дурак».

Такое впечатление, что на возведении шпиля иссяк творческий потенциал, как усохшая река, отдала воду океану, а родники потекли другими путями.


— Доходов не приносит, поэтому продаете?

— Доход есть, не в этом дело. Жить тут не могу, падение нравов такое… — Ас махнул рукой, — Раньше женщины ходили по левую руку, правая должна быть свободной, чтобы честь отдавать, — объяснил он. — А сейчас ходят, как хотят.


На втором этаже клеток не было, только две комнаты. Мне приглянулась та, что просторнее, узкое окно выходит на юг, — с видом на море. Понравилось, как на светлый диван падает солнечный луч.

Ас одобрил выбор: если открыть дверь и окно, будет прохладно и без кондиционера.

Он показал запасы еды в холодильнике, положил на стол пачку денег и сказал, что уезжает, пока не знает конкретно, насколько, однозначно до осени. Кроме прямых обязанностей секьюрити я должен очистить участок от мусора. Камни сложить в кучу, остальное свезти туда, куда он покажет.

Заманчивое предложение, но согласуется ли свобода, как абсолютная ценность, с работой на хозяина? Что касается свободы, со мной солидарен Назар и частично Щука. Стал бы работать при таких условиях Щука, не знаю, у него оригинальная позиция: нет таких ценностей, включая независимость, ради которых стоило бы свернуть с пути добра.


Недалеко от дома нашлась одноколесная тележка, трудновато будет катить по колдобинам, и свалка неблизко. Но кто сказал, что счастье в комфорте? Зато сыт и без хозяйского присмотра. Если появится Щука, то не поверит и будет искать подвох.

— Согласен, — сказал я, когда мы вернулись к месту, с которого начали осмотр.

— Что согласен? – поднял брови Ас.

— Работать.

— Я тебя не спрашиваю, понял? Чтобы порядок был. Смотри мне.

Он бросил ключи и уехал.


Я потыкал в пульт телевизора, полюбовался на чаек в небе, дождался сумерек, понял, что хозяин не вернется, диван один, а на узкой кровати он не поместится, — разобрался с ключами, какой от двери, какой от ворот, и решил поплавать.

Постоял на крыльце, потрогал стены, к рукам не липнут, была бы смола, потекла бы под палящим солнцем, значит, краска, дорого обошлось владельцу.


Здешние места знакомы с детства. В советские времена, где теперь улица Военных строителей, было организовано садоводческое товарищество «Прибой», примыкающее к самой кромке берега. Военным при советах навязывали участки, получил и мой отец как семейный, — я еще не родился, но брат уже был.

В молодости отец служил в морской пехоте, потом, когда стал украинским гражданином, работал водителем и успел построить дом в самом начале улицы, как-нибудь дойду, если захочется.

«Двухэтажная дачка, — ронял брат приезжей красавице, — водил их на второй этаж по наружной лестнице весь купальный сезон. Я должен был следить за передвижениями бабули и мамули по грядкам, чтобы брат не попался им на глаза с очередной молодухой, — не любили они этих размалеванных бесстыжих девиц.


Отец называл дачу родовым гнездом. Но бабуля возражала: «Из гнезда вылетают, а ты, наоборот, всех собираешь под одной крышей». — «Появятся внуки, здесь будут жить, отрастят крылья, и улетят. Так что нет противоречия, история рода такая штука, с любого места можно начинать». — «При нормальных детях», — добавляла бабуля. «Чем вам мои дети не угодили?» — обижался отец. — «Всем хороши, лучше некуда, вот только внуки под вопросом». — «Не каркай», — вмешивалась мамуля, и спор прекращался.


Я изнывал от жары, мечтал нырнуть в прохладную воду, — море рядом море. А вместо этого торчал у ворот, не зная, что предпринять: закрыть ворота на ключ или оставить так. Внешний вид башни отпугивает нормальных, но таких немного, как считает главный врач психбольницы. Щука в данном вопросе с ним соглашается.

В последний раз в этих местах я был вдвоем с Щукой прошлым летом до его исчезновения. Подбирали еду, в основном остатки хлеба на сухари. Он готовился к очередному путешествию, мир посмотреть, себя показать. Обошли башню по окружности, он определил ее стиль как эклектичный: элементы готики с элементами конструктивизма. Где он усмотрел конструктивизм, порожденный революцией, — архитектура первых пятилеток, я так и не понял.

— Так и есть, одно другому не мешает. Фаллос – символ пассионариев, неважно, в какие века, весь смысл, вся жизнь – поклонение сексу и власти, и только смерть, только она способна выбить из седла, — объяснил он.


Ничто не мешает Асу быть похотливым и властным, даже имя великого поэта. Но я воображал более значимую личность, на худой конец, адмирала, которого привозят на отдых в черном воронке.

К башне в стиле готики, пусть с элементами конструктивизма, Щуку не переспорить, — должны прилагаться верные своему долгу, суровые и опасные воины духа, — одно вытекает из другого. Владелец в рыцарских доспехах или хотя бы воин – монах, в темном плаще с капюшоном передвигается только ночью, сливаясь с темнотой, неважно, на чем, хотя бы на коне, ведь он достаточно тренирован. Черный цвет ассоциируется с аскетизмом.


Все же решил ключи с собой не брать: закрыть – закрою, а вдруг не открою, с замками я не дружу, как говорила бабуля.


Тут рядом, вернуться на прямой участок дороги, перед самым поворотом, есть мало кому известный песчаный пляж. Берег высокий, как и везде, и спуск вроде такой же крутой, но не совсем: под скалой козырьком скрывается тропинка, спускающаяся пологим серпантином к песчаному пляжику с удобным заходом в воду.

Сюда отдыхающие не доходят, а спускаются по разбитым ступеням на берег с крупной галькой и остатками причала военных времен. Разбитые, но не крутые и не так опасны, хуже, если люди лезут напролом, спеша окунуться в воду, срываются и разбиваются о скалы. Так погиб мой одноклассник, вскоре умерла его мать, не выдержало сердце, отец спился и долго умирал в степи, за ним ухаживала бомжиха Вера. Ее тоже не стало, говорят, нашлась сестра и увезла с собой. Хорошо бы.


Местные идут дальше, до маяка, где галька и нет крутых берегов. Туда брат возил подружек на мотоцикле.


От нетерпения, скорее нырнуть в прохладную воду, не вписался в тропинку, неудачно ступил на камень, он покатился вниз, — но удержался, а то бы нескоро меня нашли.

Вода бодрит, нырок, еще, волн почти нет, сонное царство, лень шевелиться, я лег на спину и закрыл глаза. Волн нет, а унесло далеко от берега, поплыл назад, отдохнул на спине и снова поплыл. Море потемнело, на юге слилось с горизонтом, только на закате еще осталась ярко–желтая полоса.

Бултыхался, пока не замерз до судорог в ногах, и выбрался на берег, пообещав себе завтра с утра сюда вернуться.


Легко поднялся и у куста увидел Светлану. Узнал сразу, только широкая, но это обман зрения, потому что в степи фигура увеличивается. Может, поправилась? Или носит моего ребенка под сердцем? Бросило в жар, я попытался позвать ее, но от волнения не смог. Присела, прячется, от кого? от меня? Распалась на две кочки.


— Прикинь, я с тобой, а он неизвестно с кем, — услышал я женский голос.

Две кочки оказались мужчиной и женщиной, он смотрел на море, а она – на него, он молчал, наверное, ждал, когда я пройду.


Темная башня, на темном фоне неба пугала, туда не хотелось. Кстати вспомнил, что надо сказать Назару, где я, чуть не забыл.


Наступающая ночь гнала в спину, я шагал вслепую, благо, знал каждый куст. Задержался у начала тихой бухты в свете огней: с одной стороны, ввоинская часть, с другой – санаторий для военных. Мы здесь проходили с Асом. Мусора не видно, вечерняя прохлада разогнала запах сероводорода.


Тихая бухта — одна из красивейших в мире, как отмечал натовский Ястреб в начале девяностых после облета на вертолете. Не думаю, что Ястреб был поклонником маринистики. Думаю, он имел ввиду другое, сугубо военное.

Я тогда еще не ходил в школу, интервью с ним в местной газете читал отец. Он мог летать на вертолете, когда служил в нашей части, но теперь не спросить.

Мне бы тоже хотелось с высоты посмотреть на наш городок. С трех сторон море, выбирай, что хочешь. Кому нужен открытый простор и шум волн до грохота, пожалуйте в Голубую бухту. Именно о таком море мечтают люди на своих диванах. Но когда приезжают на отдых, предпочитают Лягушатник с крикливыми детишками. И правильно, после принятия стакана – другого виноградного вина, красного, белого, розового, на любой вкус, — в целях безопасности лучше море по колено.


Красивейшая в мире бухта где-то у берегов Индии, — рассказывал отец. Он бывал в том направлении. Запомнился его совет побывать на Японском море хотя бы раз. Но жить надо у Черного моря. Жаль, отец недолго прожил.


Не хотел, но так получилось, задумался и в ложбине от снаряда (первой или второй обороны города, разбираться историкам) спугнул парочку. Женщина ойкнула, мужчина засмеялся. Они тут в каждой ложбине, под каждым кустом с весны заводятся, старожилы рассказывают, что раньше было больше, молодежь инфантильная, зато войны не будет.


Назар еще не залег в будку и в окружении собак привычно любовался закатом. Яркие звезды на черном небе, а он все в ту сторону смотрит. Ждет пришельцев, — шутит или верит, — не допытываюсь. В возможность инопланетян верит, но не в летающие тарелки. Как-то поделился со мной предположением, что вселенная полна громких звуков: во-первых, скрип от трения планет вокруг оси, во-вторых, свист ветра на запредельной скорости. Есть где разгуляться. Скрипит и свистит беспрерывно, без беруш человеку там невозможно.

В трансформаторной будке мы всю весну слушали колокольный звон из храма. Назар обещал к зиме новые батарейки. Летом и без музыки нескучно, степь гудит и трещит байкерскими двухколесниками и военными гусеницами. Привыкаешь ко всему, жаль только, густая завеса пыли, что доползает до нас, вызывает у Назара надсадный кашель до кровохаркания.


— Я стал волноваться, — сказал он, не отрываясь от неба. – Мало ли извращенцев. Щука пропал, с осени его нет. Но будем надеяться. Возможно, на континент подался.

— Случается, исчезает, он любит менять обстановку, чтобы ум оживить.

— О чем и говорю, предупреждать надо.


Узнав, что я до осени буду жить в темной башне с едой и без хозяина, обрадовался: «Повезло тебе!» Но поселиться в башне отказался. Наверняка хозяин понатыкал глаз следить за мной. Выгонят обоих. Куда деваться зимой? Нельзя покидать насиженное место, займут сразу. Да и нескучно ему сейчас. Только я ушел, как прибились две молодухи из Николаева, понятно, чем промышляют, обещали, голодать не будем. Значит, тоже повезло.


— Егора своего благодари, это он пристроил тебя, — сказал Назар, когда я собрался уходить.

— Не знаю, не думал.

— Не сомневайся, в такие хоромы с улицы не берут.

— Вот еще что, если явится Светлана, дай мне знать.

— Тоскуешь? – Я почувствовал его пристальный взгляд, хоть и потемнело, луну закрыла туча.


Не успел уйти, появились молодухи, современная молодежь, предельно обнажены, но их тонкие конечности и плоские грудки не возбуждают. У женщины ценю выразительные формы. Ну да ладно, не всем так везет, как мне со Светланой. Счастье было недолгим, но и за это благодарен любимой женщине.

Молодухи посмотрели на меня, поняли, свой, кивнули и удалились.

— Останешься на ужин?

В голосе Назара была неуверенность, и когда я отказался, повеселел, что ж понимаю, еда достается девочкам нелегко.


Назар переживает, когда я вспоминаю Светлану, вроде как предаю дружбу, ведь у нас с ним прошлое с детских лет. А тут женщина, пришла – ушла, что о ней думать.

Зря он так, нас со Светланой объединял не только секс, были доверительные разговоры, мечты о будущем. Я, как и любой на моем месте, только приблизительно представлял свое будущее. Ни в колдовство, ни в астрологию не верю, но предчувствовал, что стану знаменитым, что прославлюсь, неважно, в какой области. Гении учились в школе плохо, я тоже, потому что не доверял учебникам. Если выполнял домашние задания по геометрии, то измерял углы прямоугольника. Для измерения длины окружности пользовался толстой ниткой, кропотливый труд, требующий терпения.

Удивлялся и гордился собой, если результат совпадал с ответом в учебнике. Случалось крайне редко, совпадение было мистикой, как прорыв в иной мир. Мистическое чувство вернулось с появлением моей светлой музы, недолгой жены Светланы.


Назар считает, что дружба, с детских лет дороже любовных отношений, какой бы она ни была красавицей. Но у нас со Светой тоже было прошлое, мы познакомились в пубертатном периоде на танцах в психбольнице. Она доверилась моим объятиям, и я впервые почувствовал противоположный пол, что-то такое округлое, мягкое и одновременно упругое, как мяч или воздушный шар, как ароматное яблоко. Округлое, значит, приятное, женственное.

Ничего ненормального, если этим же занимался Фрейд. Вспомним чемодан и зонтик, символизирующие мужское и женское. Но ей не хотелось быть чемоданом, а мне зонтиком, поэтому мы составляли икебану из яблок и бананов.

Зря я про это. Как бы ни пришлось ночью вскакивать и рубить дрова, то есть, нырять в море.


Я смотрел на яркие звезды и думал о том, что мог бы жить в отцовском доме. Отец планировал на южной стороне отдельную комнату для меня, с большим окном, чтобы видеть морской простор и чаек в небе. Только так Спиридон вырастет человеком высокого полета. Кажется, он больше надеялся на меня, чем на Егора. Но мамуля возражала:

— Во-первых, окно должно быть небольшим и выходить на восток, пусть рассветы встречает. Если задует южак, от сквозняка и евроокна не спасут. Во-вторых, с какой стати недоумку шикарный вид. Зачем пугать его штормом на море; в-третьих, с чего ты взял, что он способен высоко летать! – она переходила на визг, и отец замолкал.


Я прислушивался, но отстраненно, понимал, они спорили не обо мне, о чем-то своем. Вряд ли в детстве понимал что-то в отношениях родителей. Но потом, когда рассматривал семейные фотографии, обратил внимание, что с годами у отца появилось ироническое выражение.

Незадолго до его смерти я был свидетелем, как мамуля возмущалась, что ей одной приходится тянуть семью и воспитывать слабоумного. Помню его насмешливый голос: «Ну-ну, хранительница очага, что-то не очень у тебя получается, шла бы лучше работать, чем сына калечить».


привидения


Приснись жених невесте, — сказала Светлана, когда мы въехали в мансарду сразу после регистрации брака.

Опыт подсказывает, что на новом месте сильнее всего пугают непривычные звуки. Нужно время привыкнуть к ним, чтобы не разыгрывалось воображение.


Что там скрип планет! Когда мы с Назаром поселились в недострое, позже перебрались в трансформаторную будку, ночами степь ухала, выла на разные голоса, цокала, посвистывала и даже мяукала. Я порывался искать котят, пока их не сожрали собаки. Не верил Назару, что мяукающие звуки издают птицы, породу не знает, надо спросить у Щуки. Щука подтвердил, какие-то маленькие пташки, вроде стрижей.


С военного полигона на ночных учениях часами доносилась автоматная очередь, взрывались снаряды, недалеко от нас включалась автомобильная сигнализация, и я удивлялся, что так близко люди. Во тьме казалось, что мы с Назаром на необитаемом острове.


В башне при открытом окне все заглушал ритмично нарастающий и утихающий шум волн. Даже не слышно лая собак. Шум волн усыпляет. Я надеялся крепко уснуть, но не успел. Кто-то заглядывал в окно. Лицо большое круглое, — бабулино. Но ее похоронили. Среди знакомых круглоголовых женщин нет, разве что щукинская Лида, но с щеками у нее все нормально.

Не надо было открывать окно? Черные стены за день раскалились, сварился бы, как в термосе с кипятком.

Если, допустим, это женское лицо, как она лезла по гладкой стене без пожарной лестницы? Встать бы и посмотреть ближе, но тело сковано, а мозг работает и выдает силлогизм: если нет пожарной лестницы, никто до окна не доберется по гладкой стене. Лестницы нет, я бы увидел днем, поэтому никто не заглядывает.

Но мог взобраться скалолаз. Вопрос: зачем ему подглядывать за мной? Допустим, у Аса есть племянник — альпинист, и он полез проверить, не привел ли я женщину. Пусть смотрит. На всякий случай надо было спросить, куда делась лебедка, с помощью которой поднимали мост, перекинутый через ров. С лебедкой и я бы не побоялся штурмовать шпиль башни.

Насчет племянника, пожалуй, слишком, Ас предупредил бы: женщин не приводить. Но ведь заглядывает и даже пытается пролезть. Откуда она взялась, из каких глубин бессознательного? Лезет ведь. Толстая баба. Лицо – блин. Нечистая сила в образе почившей бабули. Достанет меня и что? Расцелует, к сердцу прижмет? Утащит за собой в параллельный мир? Нет, еще не готов так круто менять свою жизнь, еще найдутся дела.


Все подстроено, я уже в параллельном мире. Аса не было, это призрак бабули в его образе, чем-то они похожи, поэтому и заманила меня.

Возможно другое: Ас был с ней знаком, общие дела, не представляю, какие, но оба способны подчинить своей воле. Он поманил, и я пошел. Мог отказаться, но почему-то уверен: он силой притащил бы сюда. Кто он? Масон? Или член Ку-клукс-клана? Хотят чистить мир, начали с бездомных.


Заныл желудок, привкус желчи во рту, мощные руки, как у борца, тянутся ко мне, что-то зажато в кулаке, блестит игла. Нет, не кажется. Пролезть мешает теплая куртка, догадается снять, возможно, получится, если не застрянет живот.

Ой, больно! Каким-то образом достала, но продолжает торчать в окне. Вполне вероятно использовала что-то вроде рогатки. Сделала свое грязное дело и уплывает, как облако на небе. Запустила шприц и профессионально, попала в ягодицу, запытанную с детства уколами. Приспособление для инъекций на расстоянии. Но я не тигр, хотя Светлана и сравнивала в постели меня с ним.


Чьи-то шаги. На первом этаже. Не паниковать, ничего страшного, если в башне поселился бездомный. Она всю зиму пустовала. Просочился, как только мы умеем, научился жить без следов пребывания. Ни тени, ни следов, призрак темной башни. Только звуки издает.

Так бездомные не топают, они постоянно настороже, зачем им так топать? Зачем кого-то пугать, если сами запуганные? Так ходит баба со шприцом. Она тут живет, родственница Аса, он оставил ее следить за мной.

Вполне вероятно, что Ас — режиссер, снимает фильм ужасов в полевых условиях. Чтобы ужас так ужас, по-настоящему, без грима и масок. Люди искусства обожают наблюдать предсмертные муки, с этой целью дружили с чекистами.


А вдруг ходит Светлана? Назар направил ее сюда, как я просил. Она смелая, что ей ночь, если я здесь. Но позвала бы меня. Может, боится? Или решила сыграть в прятки?

Где дверь? Забыл, где включатель. Ручку двери нащупал, рывок, чуть не выпал, поторопился, про лампочку забыл. И без нее светло: через бойницу между лестничными пролетами вижу, как слегка покачивается на волнах яхта в гирляндах огней. В черном небе расцвел фейерверк и осветил мужчину с женщиной. Что-то торжественное было в их светлых одеждах и позах: они стояли рядом, задрав головы, как на трибуне во время парада воздушной авиации. Если не обнимутся, то вполне вероятно, только познакомились или наоборот, разводятся.

Так хотелось думать. Понимаю, зависть — нехорошее чувство, нерациональное, как сказал бы Щука, и когда вижу явные проявления взаимной любви, стараюсь не зацикливаться, а думать, что наступит завтра и послезавтра, тогда посмотрим, кто найдет, кто потеряет. Фейерверк опять рассыпался по небу, осветил лестницу, но на первый этаж расхотелось, — незачем. Светлана бы позвала меня. Любительница всего яркого и веселого, в прятки не играла даже в детстве. Невыносимое чувство, все спрятались, а она одна, пугалась и начинала плакать.


Все же там, на первом этаже, она. Что ж, разберемся, кто из нас спрятался. Я или ты? Иду искать, слышишь? Найду, сыграем в другую игру, твою любимую: я тигр, а ты тигрица.

Со стороны яхты донеслась бравурная музыка. Здесь она неуместна: в готическом замке должен звучать клавесин. Даже сороковая Моцарта покажется легкомысленной, как частушки на похоронах. Что до Чайковского, ему бы тут не понравилось.


Башня не располагает к веселью, не представляю веселеньких обитателей эпохи средневековья. Жалко их, но что делать, они были обречены жить в то время. А я? На что позарился? На холодильник с колбасой?

В трансформаторной будке веселее, там выживаешь, а здесь готовишься к смерти как избавлению. Кому нужна такая жизнь: вечные сквозняки, в подвале кости жертв бандитского произвола, где-то наверху безумная красавица, — в то время в каждом замке красивые женщины сходили с ума. Интересно, традиции сохраняются?

Но если бы Светлану сюда, да если бы она увидела фейерверк, восторгалась бы как ребенок. Нас развели, я помню, но что формальная сторона, она моя единственная женушка на веки веков, сколько буду жить, постараюсь подольше, немым укором мамуле и брату.

— Ты своей жизнью отравляешь их существование, им сладкое кажется горьким, как вспомнят о тебе, а помнят они даже во сне, — утешал меня Щука, когда Назар угощал нас вареньем из грецких орехов собственного приготовления. – Ешь в свое удовольствие, ты никому зла не сделал, кроме того, что живешь.


Все бы изменилось со Светланой, она бы избавила от страхов, мы бы ничего вокруг не замечали, ничего кроме исполнения обоюдного желания. Красавица моя. Сидит рядом на диване, обняв коленки, и смеется. Не сдержался, потянулся к ней, видение пропало. Где-то потекло, мощной струей, захотелось в туалет, надо было выйти из комнаты, но тянул до последнего, пока она не засмеялась: «Спиря сейчас поймает рыбку». Лицо раздулось, голова превратилась в шар. Вместо Светы одноклассница бабули, живет в Москве. На метле прилетела после очередной пластической операции. Ей нельзя улыбаться, а то натянутая кожа лопнет, и зальет все вокруг кровью.


Видимо, от сильного желания в туалет включился мозг, я сообразил, что нет никого, что это оживают страхи, и не надо пугаться, как растягивается ее рот и без того неестественно растянутый, — старушка сыграла на пиле. Кровь потекла по ее подбородку, она высунула длиннющий язык, синий-пресиний, и стала слизывать.


На волне из картины Айвазовского «Девятый вал» показалась китообразная Лида, любимая женщина Щуки, плотоядно улыбается, я понял, что не спасусь, хотя неважно, где жить и кто обнимает, пусть даже кит. В его чреве тепло и безопасно, но без воздуха я долго не протяну.


Здравая мысль, как я мог довериться незнакомцу с именем великого поэта, запоздала на полсуток. Нельзя отключать разум, иначе начинаешь верить в спасителя и принимаешь за него кого угодно. Нельзя было идти за Асом. Почему я не позвал Назара? Не свистнул стаю собак? Отбились бы.


Назар обнаружит мой труп, но не сразу спохватится. Сначала подумает, что я загулял. Хотя нет, не поверит, мамуля поверила бы, а он нет.

В тот короткий период после смерти отца, когда родственники еще не насели и в его квартире собирались одноклассники с продавщицами табачных ларьков, он пытался знакомить меня с девушками. Девушки мне не нравились, в них не было, что называется, загадки, или, как говорила Мария Спиридоновна — изюминки, отец добавлял — с перчинкой. А мамуля гладила его лысину и сюсюскала: «Лапушончик мой пузатенький, остреньких приправ тебе не хватает». И все смеялись, кроме меня.


Попытки Назара познакомить с девушкой для интима не удались, он признал свое поражение, но обвинил меня:

— Тебя испортили сумасшедшие из психушки, ты путаешь загадочность с ненормальностью.

Я не стал спорить.

Он брался преподавать сексологию, но не хватало слов, все начиналось и заканчивалось одной фразой: «У нас с ней было все, ох, и баловница оказалась». До него дошло, что мне неинтересно, обозвал меня безнадежным и больше на эту тему мы не говорили.


Мамуля была другого мнения: «Знающие люди предупреждали, что у ненормальных ускоренное половое развитие. За Спиридоном не уследишь», когда женщины жаловались на меня, мал еще такие слова знать.

Но она не знала главного, это брат учил меня: «Подойди, вон к той тете и скажи ей слово…, — он требовал, чтобы я повторил, — иди, она даст тебе конфетку. Если не хочешь, я сам подойду, но с тобой не поделюсь». Тетя хваталась за подол, будто я представлял опасность.

От искаженных представлений о своих сексуальных возможностях я избавился сразу, как познал женщину, вернее, она сама сказала. Что ж, путь чувственного познания труден из-за отключки сознания. Но ведь бывают люди, которые способны спать и контролировать сны.

Бабуля одно время считала, что я индиго, соседка подсказала, из передачи по телевизору. Бессчетно раз я слышал историю, как меня приучили к горшку по команде. Бабуля включала кран, подносила меня тем местом к холодной струе, и я мочился.


Сейчас она подглядывает за мной, худая, сморщенная, — старость и смертельная болезнь не красят, — в руке палка, чернеющая на темном фоне. Не палка, свеча, чиркнула спичкой, и я увидел палкообразную черную форму с огненной подсветкой, как в аду. Бабуля поманила меня.

— Касатик, иди ко мне, — прошамкала она беззубым ртом.

Двуликая: то просто бабуля, румянец на тугих щечках, ласковая, то вдруг лицо скукоживается, лунообразная форма удлиняется, в дрожащей руке пистолет, направлен на меня.


Отец в хорошем настроении пересказывал книги по истории, чаще всего вспоминал знаменитую эсерку и жалел ее.

— Марию Спиридонову расстреляли перед войной. Право, поступили с ней хуже фашистов.

Бабуля смотрела на отца широко раскрытыми глазами, круглыми на круглом лице, однажды не выдержала:

— Вова, ты чего? Какие фашисты? Какое хуже? Как ты себе представляешь, блокада Ленинграда, пал Севастополь, а эту старуху надо охранять и кормить? Война, другие законы.

— А что сейчас? Войны нет?

— Ты это к чему?

Мамуля засмеялась. До меня доходило не сразу, через какое-то время, бывало, через годы, как сейчас, я понял намек отца.


Я лежал в больничке, дремал на койке, и вдруг заговорил молчаливый сосед по палате, не помню, как его зовут, положили взрослые дети, и выдал такое, до сих пор помню: « Страны с высокой культурой, как мы это понимаем, высокой нравственностью не отличаются. Они утрачивают чуткость. Самые отзывчивые кто, по-твоему? Ты никогда не держал собаку? Нет? Значит, не знаешь, что такое настоящая любовь». Он держал в доме до десятка собак, подбирал щенками на улице. Дети выросли, женились, забрали у отца квартиру и положили его в психбольницу, — вполне житейская история.


— Помнишь Эльвиру? – спросила бабуля, — Ты был влюблен в нее.

Я играл с ней в песочнице. Из-под панамки выглядывал небесно-голубой глаз. Со временем она научилась что-то такое делать со своим личиком и превращалась в красавицу. В мире, где все меняются, чувствуешь себя неспокойно. Одна Лида – кит не меняется. Какие эмоции, если язык кита весит четыре тонны.

Заработал холодильник, где-то полилась вода, и я поднялся в туалет. Дверь открыта, Щука сидит на табурете посреди кухни и держит на коленях Лиду. На нее неловко смотреть, потому что в силу своего высокого роста и грузного телосложения лучше бы друга посадила на свои гранитные колени.

Щука скосил глаз, попытался повернуть голову в мою сторону, но мощная рука обвивала его шею.

— Мой друг Спиридон, — просипел он.

Она улыбнулась беззубым ртом, нехотя встала и оказалась еще более китообразной, чем представилась сначала. Голова втянута в плечи, покатая спина. Из-под короткой юбки вылядывают толстые ноги, тесно прижаты, тапочки мужского размера в развернутой позиции – почти аналогия рыбьего хвоста.

— Феликс – умница, — она погладила Щуку по волосам, я узнал его официальное имя.

— В честь Дзержинского, кумира моего отца, — объяснил он. – Отец рано умер, поэтому в память о нем я оставил в паспорте это имя, хотя и была мысль поменять на Иммануила.


Когда Лида удалилась в магазин, я спросил, женится ли он на ней. Он пожал плечами, да, приятны прикосновения ее шершавой, некрасивой руки, ведь жена его почти не касалась, а эта женщина действовала как дрессировщица, постепенно приручала к себе. С ней одиночество уже не страшит, но чувство, вот-вот что-то откроется, что-то произойдет, вроде манны небесной посыпятся сокровенные знания,- пропало. Да, конечно, в чудеса глупо верить, но жизнь непредсказуема и этим прекрасна. Так случилось, что в данный момент приткнулся к женщине. Жаль, конечно, но не всем стихи писать и музыку сочинять, надо кому-то и детей рожать, и хлеб печь, и дома строить. Но если она раньше меня окажется на смертном одре, женюсь официально, как завещал великий классик. Время классиков прошло, но для некоторых случаев они еще полезны. Пришедшие на смену им святые в таких делах не помогут, потому что святые.

Не понял, к чему про детей и дома, но не стал перебивать, он этого не любит.

— Делай ставку на добро, — вещал он, — красота преходяща. Если будешь гнаться за ней, заработаешь себе депрессняк. Знаешь, что это такое? Это когда душа разлетается на куски. Сиди потом, складывай, склеивай подобно археологу. Может, и соберешь, но что-то из фрагментов исчезнет безвозвратно, что-то превратится в пыль. А добро нерушимо, запомни, оно совершенно и всюду одинаковое.


Не согласен, красота сама по себе добро, потому что зло уродливо. Все эти сказочки о злых и привлекательных ведьмах — для дураков и слабаков.

На слабаке я опять вынырнул из сна с нестерпимым желанием в туалет. С трудом поднялся и в свете полной луны нашел выход, — туалет освещала все та же яхта.

Наконец отпустило, и я по достоинству оценил широкий упругий диван. Мешала луна, не сразу сообразил, что могу перевернуться. Теперь отраженный свет лился на мои голые ноги, я закрыл глаза, и Светка – ветка явилась светлым силуэтом на фоне темных кустов и закатного неба.

Полная луна светила нам, Венера пульсировала в такт моему сердцу. Светка спорила, что Венера в другой стороне, но какая разница, главное – мои ощущения. В тот момент небеса подсказали: эта женщина — твоя любовь. Хотя и закралось сомнение, может, силуэт у куста — всего лишь визуализация идеи в виде миража, галлюцинации. Позже выяснилось, что рядом с ней была подруга, но я видел только любимую женщину, и никаких сомнений, любил ее.


Ах, ты, игривая, легла на меня, я почувствовал мягкую грудь, прохладный живот, восхитительные ноги, — подтянула колени, в позе всадника задвигала попой, я попытался взять ее ступни и проснулся. Никого, я один, но ощущение тяжести сохранилось.

Все понимаю, что со мной происходит: мучают демоны бессознательного, мечты, желания и страхи воплощаются в женских образах. Тот случай, из эпохи средневековья: приснившихся в кошмарном сне женщин сжигали на кострах. Но это образ. А как ощущать, чего нет?

Реальная Светка казалась мне миражом у куста на фоне темного неба, но чтобы мираж ощущался как Светка, нет-нет, она здесь, где-то прячется. Все подстроено, это ее идея позвать меня в башню, Ас – родственник, дядя, отчим, кто угодно, она меня заманила сюда. Но зачем?


С ней связано много тайн, хотя бы мое скоропалительное решение жениться: увидел ее и в тот самый момент сделал предложение. Думал, передо мной мираж, и делал предложение. Но сначала идея, с подачи мамули, пусть жена мучается со мной.


Зачем-то пытался оправдаться перед Щукой, что появление Светы не случайно, а где-то закономерно, прослеживается причинно-следственная связь. Чувство проверено временем, любовь нагрянула давно, в солнечный день в больничной столовой, когда я залюбовался ее нежно-розовеющим ушком с алмазной радужной каплей росы. Он внес в своей манере каплю дегтя: где-то читал, не помнит названия романа и автора, но там была слезинка, бороздящая розовеющую девичью щечку.

Я подумал о сомнительной пользе книг, если жаждешь счастья.


Светлана растворилась, оставив у дивана лужицу воды и разбитый стакан. Я ждал, когда запоет петух, взобравшись на шпиль. Если не для петуха, зачем тогда шпиль? У кого-то должен быть на побережье, иначе нечисть расползется по углам и закоулкам. Петя, Петро, Петюшенька, кукареку! – закричал я и от собственного крика проснулся.

Душно, горло пересохло, измотанный бессонницей, я встал, медленно спустился по скрипучим ступеням, прислушиваясь. Луна поблекла. Яхта все в тех же гирляндах огней, но на фоне посветлевшего неба уже не такая праздничная.

Как лунатик, не чувствуя ни земли, но тяжести тела, спустился к морю. Плавал недолго, был взбудоражен, даже порывался вернуться к Назару, но вода освежила, я мог рассуждать, взвешивать шансы воссоединения с любимой.


Светлана на пальцах объяснила, для чего нужен мужчина женщине: защита – указательный, спасение от одиночества – средний, и то, что есть только у тебя – ткнула в то место мизинцем. Я спросил, почему не безымянным. Потому что у тебя есть имя, глупенький.

Мизинец, само собой, я не кастрированный. Из двух пальцев проще со средним, решается простым присутствием, хотя женщины любят все запутывать и придумывать одиночество вдвоем. В таком случае включаю музыку как второстепенный фактор. Что касается указательного, то это к вопросу о приоритете существования над сущностью: можно не гулять по ночным улицам нашего района, в центре не так опасно, хотя лучше воздержаться от ночных прогулок и там. Если о ментальной защите, то, увы, признаюсь, я не защитник, даже от своих родных не спас наш брак.


Когда мы встретимся, я не дам ей покоя, я горячий, ненасытный зверь, в этом моя сила.

Заныло бедро, то место, которого касалась Светлана, сидя за столом рядом со мной, ее первое прикосновение, если не считать танца в пубертатном возрасте. Офигенное состояние, никогда такого не испытывал, раньше предел мечтаний нырнуть в воду и плыть до изнеможения, а потом покачиваться на волнах, как в колыбели. Но меня могло унести в открытое море, уносило, и я уже не надеялся увидеть берег.

Прикосновение ее горячего тела унесло далеко от стола, от мамулиного винегрета и плова из курицы, — но в реальности мне ничто не угрожало. До слез приятно. Я бы разрыдался, если бы не мамуля, которая настороженно поглядывала в нашу сторону. Опасалась, как бы мы не поженились раньше положенного. Но я ведь не какой-нибудь соблазнитель, готовый на все ради одного, а наутро забыл о бедняжке.

Фоном доносились уверения будущей тещи, что ненормального потомства не будет, она обещает, и ей надо верить, соседи подтвердят, что она не какое-то трепло, сказал – сделал. Я заинтересовался тем, что теща говорила о своих прошлых действиях в мужском роде, и чуть не пропустил главное: у Светланы в матке спираль, пусть Татьяна Николаевна не переживает. В ответ мамуля стала рассказывать, что старший сын умный, но внуков не торопится рожать, и это правильно, непонятно, что нас ждет в будущем.


О матке я как-то раньше не думал, знал, конечно, но нейтрально, есть и пусть будет, женщины так устроены. Известие о спирали взволновало. Опыта маловато, всего раз, даже не понял, но теперь надеялся испытать нечто необычное, нечто вихреобразное, ускоряющееся до свиста в ушах. Но, с другой стороны, закрался страх, вдруг спираль вырвется из матки в самый ответственный момент.


В таком двойственном состоянии я приблизился к ней в первую брачную ночь, хотя был день, после регистрации брака. Крупно повезло, что был у нее не первый. Действительно испытал ощущение полета, когда вошел в нее и замер до извержения вулкана. «Тигр ты мой, а я твоя тигрица». — Она впилась в мое плечо, выступила кровь. Шрам — отметину гордо ношу, ибо заслужил, довел женщину до экстаза.

Хищником она назвала меня в тот, первый раз. Во второй уже сравнила с воином: «Стрелок ты мой, стреляй же, что ты медлишь?»


Ходить проторенными тропами иногда полезно, — говорил Щука, — хотя и достойнее быть первопроходцем. Но я не стремился быть чемпионом. Я хотел счастья и получил его.


Лежа на диване, пытаясь уснуть, вспомнил, что она теперь не одна, что рядом с ней мать. Одинок я. Вполне вероятно, что мне грозит опасность, только не знаю, откуда.


— Ты любил когда-нибудь? Нет? Неужели не было девушки, о которой постоянно думаешь? Чей профиль мелькает всюду: на улице, в толпе, как навязчивая идея, — услышал я голос Щуки и обрадовался, — живой!

— Нет, но друг Назар рассказывал.

— Не завидуй другу.

— Попробую, — ответил я и подумал, что не смогу.


женщина в красном купальнике


— Эй, есть кто живой! — кричал Щука, и я испугался, как же так, ведь он только что разговаривал со мной. С опаской открыл глаза, он стоял рядом с диваном и смотрел на меня. Не мираж, не сон, реальный, потому что от него пахло затхлостью сырой квартиры, не просыхающей даже летом. – Спать, однако, ты горазд, не замечал за тобой.

— Да, ночь промучился, ведьмы преследовали.

— На костер, других слов не понимают. Наелся на ночь, вот нечисть и домогается. Не обращай внимания, ни цвета, ни формы, дым, то сгущается, то рассеивается, пустяк на ровном месте. Что об этом, поговорим о реальном, ведь ты наверняка помнишь, о чем я тебе неоднократно толковал.

Он замолчал, выжидая.

— Дай вспомнить, слово типа: мисюсь, ты где? Манюля, мамуля, мими, ко мне! вспомнил: мимикрия.

— Молодец, — кивнул он, — похвально. Трудная тема, не по зубам ученым. Ничего, пусть подождут, еще немного, и я выложу стройную теорию, пальчики оближешь. — Он ел бутерброд, закусывая куском колбасы на вилке, прожевал, запил водой и предложил: — Если ты детали забыл, можем поговорить.

— Нет, нет, помню, конечно, ты совершил великое открытие…

— Все же послушай.

Где-то грохнуло, я подумал, повезло, не будет повторять, и проснулся. Щуки нет, уже скоро год. Это все сны, как матрешки, вынырнул из одного и попал тут же в другой.


Хотя не все так просто, сны намекают на что-то, вот и сейчас я вспомнил, что мы с Щукой не просто так прошлым летом бродили в окрестностях башни. Да, конечно, собирали еду, нам повезло, удачно оказались у того места, где недавно сорвалась машина и погиб мужчина. На наших глазах отъехала немолодая пара, видимо, родственники или друзья. Еды оставили достаточно, собаки не успели унюхать, много конфет и чуть надкусанный, пирог с мясом и картошкой.


Сытый Щука даже согласился спуститься к морю без единого замечания о крутизне, мокрой воде, к тому же холодной, не ворчал, что умный в жару ни в гору, ни под гору не пойдет.

Я спускался первый и оглядывался, чтобы поддержать его в случае чего, и не сразу заметил у самой воды, где удобный заход, женщину в красном купальнике на голубой подстилке. Голубой цвет удачно подчеркивал загар.

С такими крутыми формами и в полном одиночестве, что означало многое, в том числе кое-какую мыследеятельность в ее головке. Лицо, прикрытое шляпой с широкими полями, прекрасно с высокой степенью вероятности при совершенной фигуре. Она приподняла шляпу и посмотрела на нас, — я не ошибся. Щука споткнулся на ровном месте.

— Не будем даме мешать, — сказал он, и мы расположились в тени скалы.


С ним мы сходимся в том, что в иерархии мужских ценностей не в метафизическом, а практическом смысле, женщины на вершине. Только они способны дать нам ни с чем несравнимое блаженство. Назар тоже согласен.

Но море люблю только я. Друзья называют чудачеством, когда открываю купальный сезон в апреле и по октябрь включительно. Хоть какая изюминка, а то чувствую себя рядом с ними серым мышонком. Назар возражает: кого – кого, а мышей замечают, особенно женщины.

Мы с ним в детстве ныряли и заплывали за буйки, купались круглосуточно Но сейчас у него от холода болят ноги. Весной временами он перестает их чувствовать, поэтому запасается коврами. Хорошо греют собаки, вот как их заставить лежать до утра, если в степи бегают зайцы, лисицы, суслики, ежи и, само собой, крысы.


Бомжам не свойственны лишние движения, — объяснял Щука, — в этом они куда ближе к нашей природе, куда естественнее спортсменов. «Ладно, тем платят, а ты зачем попусту тратишь силы? Барахтанье в воде как имитация борьбы? Где есть борьба, там нет свободы». — «Вот именно, поэтому и борюсь, — ловил я его на слове, — борьба со стихией сама по себе похвальна». — «Сидел бы на суше, как я сижу, и был бы свободен». — «Но мне скучно». — «Читай Шопенгауэра», — советовал он, поднимался во весь рост, выгибал грудь и был, как никогда, похож на Московского светилу психиатрии. Вполне мог стать профессором, если бы повезло с семьей и местом проживания.

Судьба, не что иное, как мистическая трансформация случайности в философском понимании, — говорил Щука, и я соглашался с ним.


Я украдкой следил за женщиной в красном купальнике. Она изменила позу, легла на живот и ноги протянула в нашу сторону. Вот и думай: вроде нас игнорирует, вроде против знакомства, но, с другой стороны, демонстрирует восхитительные гениталии. В этом вся женщина.


Чтобы не спугнуть даму, я полез в море по скользким валунам, по острым подводным камням, не рассчитал глубину, нырнул и ушибся коленом. Поплыл, когда боль утихла, но кайфа не почувствовал, потому что тянуло обернуться на голубое покрывало с женщиной.

Суета сует, выбрался на берег тем же путем, нога продолжала болеть.


Щука сходу ударился в воспоминания о женитьбе.

— Все просто, — громко начал он, привлекая внимание женщины, — влюбился в спящую красавицу, сыграли свадьбу. Соседи завидовали, сын Евгении вон какую кралю отхватил. Евгения – моя мать.

— Вот это да! Да ты герой! Потому что красавицы только за героев выходят замуж, — тоже громко, чтобы привлечь внимание прекрасной дамы.

Он усмехнулся:

— Детские сказки. Красавица была абсолютно фригидна и инфантильна, привыкла вызывать восхищение одним своим видом, зачем еще стараться. Я крутился, как мог, дома появлялся, когда у нее кончались деньги. Надоело, потребовал развода. Она сильно удивилась. Знаешь, почему? Потому что забыла о нашем браке. Забыла, что она моя жена. Мужа как бы не было в ее жизни, как бы дед Мороз с подарками. Дом – полная чаша: мебель, одежда, любовники. Нет, не ревновал, даже рад был, что не я один дурак. Мужчины менялись, а она уверяла меня, что это любовь. А свою глупую жену я жалел. И рад, что мы развелись.

Я проникся повествованием и даже забыл о женщине в красном купальнике. Где же она? Голубая подстилка на месте, а ее нет.

— Плавает, — ответил Щука на мой немой вопрос и показал вдаль.

Ветер усиливался, я не выдержал, даже нога перестала болеть, поплыл за ней, она резко свернула к берегу. Не хочет, не надо. Под впечатлением Щукиной истории сделал вывод, что незнакомка такая же бесчувственная. Мне бы тоже не хотелось такой жены, я любил Светлану. Но не отказался бы от китообразной Лиды. Я бы сидел на ее коленях, прижавшись к груди и вдыхая запах молока, а она бы меня укачивала.


Щука наблюдал за женщиной, она тоже украдкой смотрела на него, а я усомнился в правдивости истории. Он мог сочинить красавицу – жену. Как сочинил, что избил студента, когда преподавал в университете неважно что. Работа такая, подорвешься в любой момент, атмосфера густого замеса эротики и секса. Однажды, уже не помнит, зачем, пришел в студенческое общежитие, долго искал нужную комнату, номера на дверях то закрашены, то стерлись, заглянул в комнату, а на кровати спит обнаженная Маха. Странное имя у студентки, может производное от Маши?

Он укоризненно посмотрел на меня и кратко досказал историю о том, как из-за этой Махи подрался со студентом. Чтобы не посадили, сдался психиатрам. Я поверил ему, почему нет.

Мы сидели вдвоем в закутке, ни больных, ни посетителей, он спокойно рассказывал историю любви к Махе. И в этот момент к нему пришла сестра. Вот кому лечиться, глаза горят, на месте не усидит, вскакивает, бегает по отделению, больных пугает. Щука сказал, что в ней намешаны украинские, грузинские и турецкие гены, — взрывоопасная смесь. Она не дослушала, раскричалась: «Не верь, он все врет и никогда не преподавал в университете, алкоголик, в своего отца, — голос хриплый, как у курящей женщины. Потом Щука объяснил, что у них разные отцы.

Обнаженную Маху я посмотрел в интернете. Была или не была она в жизни друга, картина мне понравилась. Только не понял, ведь Маха на картине не спала, а лежала в ожидании. Тут Щука появился. Она ведь ждала другого.


После ухода сестры он объяснил, почему бывшие студенты с ним не здоровались, потому что сменил обличье, на другом уровне, — он взмахнул рукой, я понял. Не так все оптимистично, мозг не так безграничен, как некоторые утверждают, но не врачи, наши психиатры здоровые скептики. Сменить обличье, значит вырваться из одной зацикленности и попасть в другую – издержки мыслящего человека. Увы, чем совершеннее мозг, тем бесполезнее. Прогрессом занимаются мистики, вот у кого с мозгами все в порядке, потому что их не перегружают.

— Значит, не думать? – сделал вывод я.

— Думать надо таким, как мы, чтобы проскочить между флажками, когда обложили со всех сторон.


Он смаковал пиво, кто-то оставил на пляже, а я все поглядывал на женщину в красном купальнике. Она тоже поглядывала на нас, — женщины быстро устают от мыследеятельности.

Показалось? Или так и есть, она смотрела дольше на меня, чем на Щуку. Но опыта не хватало подойти к ней, а друг бубнил: «Не зацикливайся на том, что дорого обходится, не поддавайся тем, кто делает нас бесшабашными». Началось, увидел, что я с женщиной переглядываюсь. «Нет, — прочитал он мои мысли, — я имел ввиду музыку. Шум волн и крики чаек самодостаточны». Он кивнул в сторону женщины, до меня донеслись ритмы барабана и женское пение, чарующим я бы не назвал. Заскучала, включила радио, или Щуку надоело слушать.


— Все плохо, а что хорошо? – спросил я.

Он пристально посмотрел на меня и напомнил крылатую фразу:

— Родина женщины там, где ее любят. Вот и действуй в этом направлении. Робкий ты какой-то, не забывай, сколько тебе лет.

Парадоксальная ситуация: женщина поглядывала на меня, а я зачем-то нуждался в его одобрении. Назар бы сказал: залечили в больнице. Но ведь Щука ясно дал понять: иди к ней. Что делать, я не знал, женщина в любой момент могла уйти, и все, с концами. Она вдруг стала из бутылки лить воду на свои ноги. Только не это! Чтобы заглушить позыв к мочеиспусканию, я резко встал и направился к ней.

— Здравствуйте, меня зовут Спиридон.

— Это что, шутка? Ну, и дурак.

Она сгребла одежду в пляжную сумку и ускоренно удалилась. Я подумал, может, взять псевдоним, как Щука?


Следом поднялись мы, Щука стал ждать на остановке знакомого шофера, чтобы доехать бесплатно до дома.

— Не расстраивайся, женщин хватает. Какая прибьется, дай знать, пушу на ночь. Сразу говори, что хата есть, не все любят этим заниматься на природе. Не печалься, все будет, — утешил он на прощание.

Вскоре к нам прибилась Кристина с ожогами лица, рук и ног. Обычная история: выпила лишку и уснула на солнце. Ей надо было пересидеть где-нибудь в четырех стенах с крышей, чтобы залечить раны. Только не в подвале, она боялась крыс.


Щука жил далековато, в старом районе у железнодорожного вокзала. Перед выпиской из больницы оставил свой адрес и сказал, ждет меня в любое время. Помню, на следующий день, как мамуля забрала меня, поехал его искать. Обрадовался номерам домов, а то бы не подумал, что кто-то живет в двухэтажке с выбитыми стеклами, кое-где окна заколочены щитами. По этой причине в комнате Щуки было сумрачно. Зато, похвалился он, в подъезде жильцов почти не осталось, съехали, а желающих вселяться нет. На кухне был пожар, успел потушить, повезло, что дома был. Так и не понял, почему, могли с улицы что-то закинуть, хотя бы тлеющий окурок. После того случая закрыл окно металлическим щитом. Рама и дверь опалены огнем, потолок закопченный, а пол перекосился, — ходишь, как по палубе корабля, и голова кружится.

— Как говорил Нобелевский лауреат Иосиф Бродский, признак дурного вкуса – занимать место, на которое еще кто-то претендует, — объяснил он мне

Я подумал, что в этом смысле ему повезло.


А мне повезло с ним: друг — ума палата. Как-то я поделился ощущением, будто кто-то витает надо мной и следит, как незримое око.

— Это совесть, так мы ее воспринимаем, — дистанционно.

Ответ успокоил.


Кристине я обещал с утра поехать к другу, но замешкался, вышел к обеду, явился к Щуке под вечер. Он открыл и замер, увидев меня. Наверное, не один, но впустил. Посреди кухни на табурете сидела женщина в красном купальнике. Но в этот раз без купальника, плечи и ноги голые, торс обмотан полотенцем в красных маках на черном фоне. Черный цвет придавал грязноватый оттенок ее смуглой коже, но что было. Полотенце Щуке подарил Назар на день рождения.

— Знакомься, Лида.

Мог так не смотреть, я не дурак спрашивать о предыдущей Лиде.

Женщина царственно кивнула и повернулась к окну, я залюбовался классическим профилем.


Щука увел меня в комнату.

— Что-то случилось? Неприятности?

— Нет, с чего ты взял. Ко мне женщина прибилась. У нее ожоги, ей нужна крыша над головой.

— Извини, не сейчас.


И тут включилась музыка, пела женщина, скрипуче, как ножом по стеклу. Запершило в горле, я закашлял, проснулся и почувствовал, что мне надо в туалет. И тут я сообразил, что в его исчезновении виновата женщина в красном купальнике. Это она увела его, и теперь они вдвоем развлекаются в ее доме.

Свинство, если это так, я был зол, пока не вспомнил, как было на самом деле. Он сразу открыл и сразу согласился, чтобы я пожил у него с Кристиной. Настоящий друг. Только зря я остался ночевать у него, Кристину увели. Назар сказал, вроде мужик с жильем, на вид нормальный. Больше я ее не встречал.

Женщины меняются, а друзья остаются.


женщина – кит


В трудные периоды, когда нужно было принимать судьбоносные решения, я советовался с друзьями. Так случилось после похорон бабули, когда мамуля заявила, что не позволит больше издеваться над ней, и потребовала, чтобы я женился. Она стучала кулачком по столу и приговаривала: «Пусть жена ухаживает за тобой, хватит, наездились в больницу с тремя пересадками, да еще с тяжелыми сумками. Сколько можно, дураку скоро четвертый десяток пойдет, а он на моей шее сидит».

Наши желания совпали: мне тоже хотелось жениться. И я пошел к Щуке обсудить, с чего начинать движение в данном направлении.


— Хочешь жениться? – он в задумчивости почесал нос, — поздравляю.

— С чем? – не понял я.

— С навязчивой идеей. Ведь у тебя женщины нет, любить некого, это конкретное понятие, что бы ни говорили. Остается голая идея. Но не так просто. Поверь мне, ничего хорошего, тот еще туман в мозгах. Я ведь проходил, когда из тумана выныривали то женский профиль, то обнаженное плечо, то взмах ресниц, вместо столба чудилась стройная девичья фигурка, перепутанные ветки дерева двигались в плавном танце, до головокружения.

Он плел мистические кружева, и я не выдержал:

— Внешность в выборе невесты не на последнем месте.

Пусть бестактно, но от души. Он не обиделся.

— Атеист, к коим я иногда себя причисляю, отрицает мир как порождение разума. Атеист считает, что мир, в котором мы живем, складывается случайным образом, сегодня так, завтра иначе. Но ведь, черт побери, как-то надо спасаться от хаоса, если даже психушка бессильна помочь, вот и придумываешь постоянные величины. И ты удивишься, Спиря, я вдруг понял, что мой выбор женщины закономерен. Женщина должна быть китообразной, именно на трех китах земля наша держится.


Три кита смутили, он почувствовал и добавил на прощание, как благословил:

— Думай, Спиря, думай, чтобы не получилось: сначала ввяжемся в бой, а там посмотрим. Начать – не главное, понимаешь? Главное – получить хороший результат. Именно хороший, не абы как и не в смысле: не догоню, хоть согреюсь.


Но мной овладел дух несогласия:

— Ты сам говорил, что жизнь – это движение. И как быть, если тебе советуют делать хоть что-нибудь, только не сидеть, сложа руки?

Щука не растерялся:

— Разные подходы, понимаешь? Разная философия: кто-то избавляется от лишнего, а кто-то, наоборот, хапает – хапает, и все мало. Но есть и третий путь.

Но я перебил его:

— Извини, в другой раз.

Меня несло, я не успевал перебирать ногами и спотыкался на ровном месте. Спешил так, что притормозила маршрутка, но я широким жестом отправил ее вперед. Если бы спросили, с чего я так разогнался, то не смог бы ответить конкретно. Да, присутствовал момент отталкивания от Щуки с его разговорами обо всем и ни о чем конкретно, но все же доминировало стремление к свободе как необходимое (необходимому?) условие (условию?) к светлому будущему.

На выходе из туалета на Приморском бульваре я встретил Светлану.

Сколько можно вспоминать? Так сойдешь с ума и не заметишь.


Под утром явилась женщина в красном купальнике. Она весело смеялась на фоне голубого неба, я тоже смеялся и проспал до полудня.


Анфиса


Мне хватило трех дней, чтобы без помощников разгрести и вывезти с участка строительный мусор. Назар обещал помочь, но не смог: жара довела, просыпался ночью от сильного сердцебиения, забирался в воду и сидел бы до утра, но сводило ноги. Спал под кустом до восхода солнца и весь день маялся, ничего не ел, пил только воду. Приносила каждое утро любительница кошек Лида из ближайшего дома, ему и собакам.

У Аса росли персики, но Назар отказался, фруктов на всю жизнь наелся в первое лето свободы, — деревьев столько, ешь не хочу. Колбасу даже не предлагаю, травился, спас левомицетин. После того случая таблетки хранит в укромном месте, даже я не знаю, где.


Некоторое время привыкал к тому, что можно расслабиться и отдыхать в свое удовольствие. Но далеко от башни не отходил, только на море, плавал и поглядывал, не явился ли кто, — хватит, пожил, дай пожить другим.


Вроде был начеку, а не услышал, как она возникла на пороге комнаты. Ни шагов, ни скрипа двери, шуршания, дыхания, хоть чего-нибудь.

Верующего этот факт шокировал бы меньше, он всегда готов узреть чудо, на этом держится вера, только молись усердно. Для нас, атеистов, есть цепь событий, одно вытекает из другого, и так плотно они связаны, что чуду не пропихнуться.


Почему-то даже в голову не пришло, что она пришла по объявлению, что ищет жилье, что у нее есть деньги. Не такого она вида. Но что уж тут, я ведь чего-то таинственного в духе темной башни ожидал. Не все закоулки прошел, вернее, даже не заглядывал, даже не поднялся выше второго этажа. Не захотел, боялся, не мое дело, жарко, лучше поплавать.


Она стояла на пороге комнаты, а меня смущала неприбранная комната с разбросанной одеждой и остатками трапезы на столе. Разве так принимают прекрасную даму. Но гостья тоже не в пышно-средневековом платье, а в тонких джинсах и голубой майке, под ней ничего: небольшая грудь не нуждалась в поддержке. Кроссовки и рюкзак за спиной довершали спортивную форму.

Но отрешенное лицо выпадало из образа. Бледное, с удлиненным подбородком, запавшими щеками, глубокими тенями под глазами, нечетко очерченными, почти белыми губами, соответствовало готике и напоминало героиню Эдгара По. У ее ног валялись мокрые плавки, но я не решался их поднять, да она их и не заметила. Замерла у порога, а я пытался вспомнить, где ее видел, что-то далекое, из детства. Возможно, встречались там, но она младше меня. Скорее портрет, похожий на нее, портрет актрисы из книги об итальянском неореализме. Бабуля хотела, чтобы Егор пошел работать в кино, режиссером или, на худой конец, актером. Этот, то есть я, безнадежен, слабак, до революции бы не выжил. Она оглядывалась, чтобы не слышал отец.


Я долгое время боялся ходить в кино, после голливудского фильма, не помню названия. Когда дошло до стрельбы и весь экран залило кровью, я закричал на весь зал. Мамуля потащила меня за руку к выходу, объясняя, что это не кровь, а томатный сок, бабуля подталкивала в спину и спорила, что для этих целей используют клюквенный. Долгое время я не пил ни томатного сока, ни клюквенного киселя.


Признаться, ждал, что она вот-вот исчезнет, как галлюцинация, свойственная некоторым психическим заболеваниям или перегреву на солнце. К этому склоняло ее нереально белое лицо, — в нашем климате от солнечных лучей не спастись никакими шляпами с полями, разве что замотаться шарфом, как умеют восточные женщины. Но она светлоглазая и волосы светлые с рыжеватым оттенком. Или с Луны свалилась или не выходила на улицу. Может, ее насильно держали взаперти? Может, где-то здесь, в башне? Тихо поздоровалась, почти шепотом, наверное, тоже решала, не привидение ли я.

Я предложил стул, она села, коснувшись ладонью моего плеча, да, живая, имеет какое-то отношение к Асу. Родственного сходства нет, другой стиль, возможно, знакомая знакомых, что-то в этом роде.

Неожиданно ее лицо нервно перекосилось, нос сморщился, веки задергались, взгляд остановился за моей спиной. Я невольно оглянулся: диван, окно, темный угол, полки на стене, — наверное, пришла на место трагедии. Кто-то близкий тут умер. На всякий случай спросил, не Александр ли Сергеевич ей нужен, его еще зовут Асом. Нет, о таком впервые слышит.

— Сестра сюда послала, она уехала в Париж, велела с вами пожить.

— Сестра? Меня знает? Как зовут ее?

— Тана.


Странное имя, впервые слышу, может, псевдоним? Но она недоуменно посмотрела на меня: нет, сколько помнит, так ее зовут.

С Таной мог встречаться в психбольнице, но не спросил, место такое, не каждому расскажешь.


Она замерла, кажется, задремала, вдруг испуганно посмотрела на меня, будто впервые увидела, робко улыбнулась, — узнала, перекинула рюкзак на грудь, порылась, достала конверт, вытащила открытки и успокоилась.


— Вот, смотрите, я здесь живу. – Я увидел цветущие кусты: розовые, белые, фиолетовые и ярко красные. – Растут в моем саду, у дома.

Форма шарообразная, так кусты у нас не подстригают, разве что в парках. Еще фотография, нет, открытка, на обороте типографский шрифт, не кириллица. Что-то вроде озера в огнях вечернего города, домики сбегают к воде с пологой возвышенности. На горизонте синие горы

— Красиво? Это озеро, — пояснила она и показала еще открытку, — Здесь я живу, на втором этаже.

Уютный балкон с резными перилами и цветами в горшках мне понравился. В нашей квартире на втором этаже, доставшейся от родителей отца, тоже балкон. Долгое время там хранился всякий хлам, и когда его убрали, бабуля увлеклась цветоводством и никого не пускала, нечего делать, только ветки переломаете. Разрешалось любоваться распустившимся цветком, не переступая порога. Бабуля восторгалась красотой природы и поучала: трудись, и все получится. Я согласно кивал, да, красиво, очень, не соображая, на что смотреть, такое изобилие, глаза разбегались.


Под балконом — витрина магазина. Чистый тротуар, ни ям, ни выбоин, ровный ряд аккуратно подстриженных деревьев, не у нас, где-то в Европе, в стране с умеренным темпераментом.

Может, она меня с кем-то путает? Может, сестра поселила ее в гостинице, а она решила погулять и пришла не туда? С приезжими женщинами случалось: снимали жилье, уходили на пляж, а потом не могли отыскать, где поселились. Отец удивлялся: дома, вроде разные, о чем они только думают. Ни одного мужика не встречал, чтобы заблудился. Потому что женщины в армии не служат, — отвечала мамуля. Не потому, а поэтому, — уточнял отец. Мамуля долго объясняла ему, в чем он не прав.


— Ты поселилась в гостинице и забыла, где? Наверное, заблудилась, потеряла кошелек, и тебе нужны деньги на маршрутку, – «догадался» я.

— Нет, пришла к тебе. – Она тоже перешла на «ты». – Ведь я уже сказала, сестра в Париж уехала, велела у тебя пожить.

— Где твои родители?


Лучше бы не спрашивал. Она заплакала, выбежала на крыльцо, я бросился за ней. Подняла голову, глаза и нос покраснели, совсем еще девочка, школьница. Забормотала, невнятно, как жужжание шмеля, в мольбе подняла руки к небу, опустила, пауза, и выдала выразительным сильным голосом, откуда только взялось, с истеричными всплесками монолог.

— Сквозь легкую ткань я ощутила каменный холод стены. В сумрачном коридоре никогда не бывает солнца и тепла. Ничего живого, лишь в горшках растопырились серо-коричневые колючки, земля потрескалась от жажды, и букет моих любимых анютиных глазок поник. Оранжевая пыльца осыпалась, лепестки скрутились и никого теперь не радуют. А мать, — она замолчала, показалось, вот-вот заплачет, нет, улыбнулась и запела высоким голосом оперной певицы: «Миллион, миллион алых роз ты сегодня мне принес».

Это было так неожиданно, что я подумал, включила музыку. Как? если вот она, вся на виду, а рюкзак остался в доме.

— Хорошо поешь, — похвалил я, — старинная песня, ее напевала моя бабуля. Хотя чаще и охотнее она пела: «Черный ворон, я не твой». – Подождал, но она молчала, и добавил: — Она требовала, чтобы ее называли по имени – отчеству Марией Спиридоновной в честь знаменитой революционерки, с именем в нее вошла душа смелой и непреклонной женщины.

Лучше бы не пугал ее эсеркой, она стала озираться, вид загнанной волчицы: окружили собаки и охотники с ружьями наготове. Отступает к двери. Иди в башню, красавица, ничего не бойся. Я здесь, рядом, — мысленно уговариваю ее и стараюсь не двигаться, не дышать, но это лишнее, только сильнее напугал ее тяжелым вздохом. Красавица убежала, наверное, за рюкзаком. Жаль, но насильно мил не будешь.


Ее мать в больнице, понимаю, у самого бабуля умирала. И сам я в больничке полеживал. Действительно, медперсонал любит кактусы разводить. Широколистные растения чахнут. Еще Щука заметил: «Здесь розы не цветут, им чистый воздух нужен».

К больничному воздуху привыкаешь, пропитываешься запахами, и пока они не выветрятся, никто играть с тобой не хочет. Только Назар, привык, у него мать тоже болела и рано умерла.

У Аса розы не водятся, между грядками с помидорами растут ноготки, любимые цветы бабули. И красивые, и полезные, лучшее средство от рака. Ела бы побольше. Если бы бабуля была жива, мамуля не выгнала бы меня и в суд бы не потащила. Мария Спиридоновна решала по справедливости, что не мешало иметь вредный характер. Жил бы я теперь в комнате с видом на море, как хотел отец, на южной стороне, и наблюдал бы чаек в голубом небе.


Скрипнула дверь, чуть приоткрылась, словно привидение, не вышла, выскользнула, не касаясь земли. Без рюкзака, я обрадовался. Светлой тенью протянулись тонкие руки и обхватили столб, на нем держался козырек над крыльцом. Я пожалел, что не нарвал цветов в знак начала конфетно – букетного периода. Из сладкого печенье в пачках и сахар. Еще сгущенка. Заговорить не решился, по ее позе из пьесы «Ромео и Джульетта» ждал монолога и дождался. Она начала его театральным шепотом:

— Лучше бы принес засохшую ветку акации с прикрученными к ней бумажными ромашками. Проволоку можно залепить пластилином. В усопшем больше ясности.


Я опять пожалел, что забыл про букет.


Щука одобрил, когда Света показала ему подарок мужа: сережки с рубинами. На отцовские деньги, по завещанию лично мне, но раньше их не на что было тратить. Мамуля ворчала, понадеялась на мою глупость и упустила возможность купить новый холодильник.


— Подарки дари, это предтеча полового акта, а секс — профилактика импотенции, — учил Щука

— А если она будет дарить? – спросил я

— Только не тенденция, а то роли перепутаются, как в плохом театре.

Наверное, правильно, что мы с Щукой никогда не дарили друг другу подарки. У нас сложилась суровая мужская дружба.


— Я тебе верила, ты ведь обещал, — я невольно оглянулся, но кроме нас, никого не было. – Твои обещания — слова, прикрученные к засохшей ветке акации! — почти кричала она. За забором кто-то включил музыку, надеюсь, не услышат и не подумают, что мы ссоримся. — В живом правду не ищи, не прикрутишь проволокой и не залепишь пластилином, живое неуловимо. Надо быть смелым, чтобы делать ставки на жизнь. Самый главный урок, который дают родители, урок смерти. За это им спасибо.

— При условии, если их переживешь, — добавил я и спросил: — Ты замужем?

Но она не обратила внимания.

— Я уж забыла, сколько прошло дней с тех пор, как мы не виделись с ней. Она не замечала меня и ругала отца: «Я просила вареную колбасу. Понимаешь? Вареную. А ты что принес? Я не могу это есть, у меня десны кровоточат от твердой пищи». Ее полное тело пугало, зеленые глаза в полутемном коридоре превратились в два обжигающих кошмара. Страшны не трупы мертвецов, а крики и стоны умирающих и ужас в глазах зрителей. Она смотрит так, будто по стене за моей спиной ползет ядовитое насекомое, я боюсь повернуться и увидеть смертоносное жало. Еще страшнее смотреть в эти глаза, неизвестно, что последует, если я отведу взгляд. Я устала и плачу. «Что такое»? – мать поднимает бровь, лицо ее перекашивается, и я замолкаю. Я помню, как у нее перекашивался рот, когда она совала мне в рот чайную ложку с растворенной таблеткой. Я выплевываю горькое лекарство, оно течет по подбородку, мать кричит. Сцена повторяется три раза в день и на ночь. Она прижимает меня к толстому животу. Все женщины с толстыми животами носят детей. Только в животах старух мертвые дети. И я буду старой. Ты знаешь, мой верный друг, я живу на сквозняке. Мой дом продувается со всех сторон.

— В старинных замках гуляли сквозняки, наверное, поэтому рано умирали от чахотки. Говорят, там привидения живут, — сказал я, чтобы напомнить о себе.

Но она не услышала. Наверное, актриса, репетирует монолог на фоне темной башни, так ей захотелось. Актрис еще не встречал, может, они все такие, отвлеченные. Им интересно только то, что происходит на сцене среди декораций. А я в роли зрителя. Знать бы, что за пьеса. Но я рад, что она не уходит.


— Я хочу домой, мне холодно, — сказала она нормальным голосом.

Откуда холод, если весь день жарило, как в аду, только сейчас подул приятный ветерок, но не стал спорить. Не до конца был уверен в ее реальности. Когда она молчала, я забывал о ней, а когда говорила, казалась чужой и далекой, и я чувствовал себя сиротой, брошенным Светланой.


В гостиной взгляд актрисы зафиксировался на бутерброде, я облегченно вздохнул, спектакль утомил, но пусть она останется, достал из холодильника колбасу, нарезал хлеб, заварил чай. Она немного поела и уснула на диване в позе эмбриона. Вот пошевелилась, раскинула руки, я всмотрелся в ее лицо, даже во сне печать страдания. Думаю, не актриса. Зачем еще во сне страдать, им хватает сцены.

Ближе к истине, то, что мы встречались в больнице. Меня запомнила, а я ее не заметил. Наверное, это был период, когда кроме Светки – ветки никого не замечал.


На диване лежала женщина, такая нежная и беспомощная, такая доверчивая, что меня потянуло лечь рядом, защитить, приласкать.

А вдруг Светка сейчас явится? От этой мысли раньше прошибал пот, я слабел, ложился на диван и предавался сладостным воспоминаниям. Мечтал, с ума сходил. Явилась другая, и все изменилось?

Короткая воля у тебя, Спиридон, нельзя так, мужчина силен долготерпением. Теряю контроль над чувствами, не соображу, что делать. Нужен совет Щуки, хотя бы его присутствие. Хотя бы познакомить ее с Назаром, но жалко будить. Разбужу, вдруг испугается, хотя и странно: сама пришла к одиноко живущему мужчине.


Пугливость свойственна женщинам. Хотя без нее тоже можно оставаться женственной. Как моя Светка, ничего не боялась, даже мамулю укусила за палец. Ух, как вспомню, до сих пор дрожь по телу.

Началось с того, что у мамули стали пропадать деньги. Может, не замечала, как тратила на сладости или искала не в том месте, куда положила. В ответ злилась: «Вы что, старой маразматичкой меня считаете?»

Светлана любила острое и соленое. Медсестра в психбольнице говорила, что у нее родится мальчик, а девочки рождаются у любительниц сладкого. Мамуля, когда рожала Егора и меня, сладкого не любила. Кажется, все совпадает, но уж слишком просто, чтобы быть истиной. Человечество столько веков и тысячелетий бьется над контролем пола при зачатии, а тут психушке нашелся скромный гений в лице немолодой медсестры.

Медсестре Светлана верила. В конце концов надоело, наслушался о народной мудрости, а также способности видеть ауру (устал от всей этой чуши).

Мы откровенно поговорили и пришли к выводу, что вкусовые предпочтения надо изучать метафизически, исходя из духовного. Или, на примере мамули, психологически: не наступила ли у нее деменция?

В связи с этим решено было за мамулей наблюдать, и когда она стучала по трубе, призывая нас, — не игнорировали, а спускались, даже если уже лежали в постели. Вдвоем под ее команду перебирали посуду, белье, рылись в карманах. Даже заглядывали в холодильник, мамуле не нравилось, и она прогоняла нас.

Света не удержалась от мистики и предположила, что в доме появилась колдунья, из тех, что способны превращаться во что угодно, в ложку, например, вон ту, с гравировкой в виде рыбки. Глаз у рыбки подозрительно живо смотрит. Ложку надо в море выбросить или зарыть глубоко в землю, тогда колдунья покинет дом.


— Выбросить ложку? Память о маме?! Да я скорее тебя выброшу. Воровка!

Мамуля накрутила себя так, что схватила Свету за руку и потащила на крыльцо. Вот тогда Светка и укусила ее за палец. Потекла кровь. Мамуля издала такой вопль, что мы бежали из дома. Попали в лабиринт гаражей, с трудом спустились к морю, стали искать пещеру, чтобы в ней поселиться как древние люди. Где-то тут обитал апостол Андрей Первозванный. Нашли неглубокую, полезли, но Светка чего-то испугалась и попросилась к своей маме. Всю ночь до утра я вел ее домой. Наконец дошли, она обрадовалась, побежала, забыв обо мне. Я смотрел ей вслед и с тоской думал, что мы никогда больше не увидимся.


Только рассвело, и я по привычке спустился к морю поплавать. Плавал в это утро долго, даже устал и отдыхал в тени каменного козырька. Посвежевший, в хорошем настроении вернулся в башню, поднялся в комнату и вздрогнул от неожиданности: женщина хочет унести подсвечник, бронзовый, в виде виноградной лозы, он стоял на полке, а сейчас она держала его в руках. Я ведь забыл, что она спала рядом со мной на широком диване. Забыл о ней, какая тут влюбленность, — подумал я и этим предопределил некоторый период мирного сосуществования, не окрашенного сильным чувством.


Она согласилась завтракать в тени под навесом, там продувает легкий ветерок с моря, также можно любоваться морским простором и полетом чаек. Она была другой, веселой, и голос без вчерашних истерических ноток. С интересом разглядывала меня, засмеялась, когда я назвал свое имя.

— Спиридон – долдон. – Она захлопала в ладоши. – А я Анфиса.

Я понял, что своим именем гордилась, хотя мелькнуло, может, псевдоним. Щука бы сказал, что человек имеет право называть себя, кем хочет. В знак протеста против узурпации официоза.


Анфиса долго смотрела в чашку с кофе, наконец сказала, что пьет чай, но не хочет меня напрягать, нет-нет, достаточно печенья. Я наблюдал, как она отламывала по кусочку и долго жевала, следя за полетом чаек в чистом небе. У меня так не получается, если вытягиваю шею, пища застревает в горле. Необычная женщина.

Ее редкое имя тревожило. Если сама его придумала, значит, страстная натура, ведь не Катя и не Таня. Как быть, если ей захочется натиска и бури, — неутолимой страсти? а я люблю Светлану. Сказать сейчас или лучше потом? Но я не хотел остаться в одиночестве, поэтому о Светлане умолчал.


После завтрака на столе остались крошки от печенья, я стал сметать их птицам, Анфиса сказала: «Подожди». И ушла в башню. Вернулась в длинном сарафане алого цвета, такого яркого, что порозовели руки и щеки, и казалось, будто фигура охвачена огнем. Я вспомнил отца.


«Сгорел заживо», — говорила бабуля, и мне не нравился ее тон, будто о соседе или, вообще, о ком-то незнакомом.

Отец сгорел в машине, сел за руль легковушки друга, ехали вдвоем на рыбалку и на повороте столкнулись с Камазом. Друг выпрыгнул, а он не успел.

Долгое время, тоскуя по отцу, я представлял картину: мужчина, высокий и стройный, привязан к столбу, держится мужественно и презирает мучителей. Пламя достигло груди, языки лизали лицо, и щеки мои горели.

Картинка узнаваемая, может, из учебника истории. Стройный мужчина в облегающей белой сорочке, расстегнутой на широкой груди, не походил на отца, что не мешало его таким представлять.


— Отец у тебя есть? – спросил я Анфису.

— Как у всех, был, а потом сплыл.


Если бы она спросила о моем отце, я бы рассказал, что гордился им. Он работал шофером – дальнобойщиком и часто катал меня. В кабине на неровных дорогах трясло и подбрасывало, я держался за отца и смеялся. Никогда так не смеялся, как рядом с ним. Живот у него был такой, что с трудом помещался за рулем. Дома он или сидел в кресле у телевизора, или лежал на диване, бутыль пива на расстоянии протянутой руки. Я лез к нему на колени, ползал по животу, дергал за густые брови, — он все терпел.


От алого цвета заныло в висках. Анфиса что-то почувствовала, что-то ей передалось, ушла в башню и переоделась в джинсы и майку. Сарафана я больше не видел, значит, связь возможна, и это радовало. Плавать она отказалась и весь день просидела в башне.


Когда я вернулся после вечернего заплыва, свечи размножились. Откуда она их взяла, принесла в рюкзаке? Видимо, жила там, где не было электричества.

Не выдержал, спросил, и она внятно ответила, что нашла на полке. Действительно их было много за рядом пустых бутылок с яркими этикетками.

В городе бывают веерные отключения, но зачем их зажигать в жару? Смысл неясен, кроме того, что тревожного человека огонь успокаивает, и частые занятия сексом тоже, но психиатры скрывают от нас, — объяснял Щука.


Проснувшись ночью, я увидел незабываемое зрелище: из кромешной тьмы выступало освещенное пламенем лицо красавицы.

Место такое, чертовщина лезет в голову, может, она явилась от отца, что-то он хочет передать или поддержать, — привет из потустороннего мира. Простительное предположение, потому что я не знал, что делать с ее привычкой, и пытался найти объяснение для душевного успокоения. Но пока буду искать, она подожжет башню. Следы ожогов на мебели множились, особенно пострадала полка с бутылками.


А тут еще испытание, грешен, возжелал ее. Работал ноутбук, звучала музыка, и на мониторе менялись картинки. Она склонилась так, что касалась щекой моей щеки. Лицо ее, освещенное экраном, тоже менялось: темно-красное африканской расы, желто-зеленое из мира рептилий, голубое инопланетянки. Что-то мистическое было в этих переменах. Музыка прекратилась, экран потемнел, и я увидел густой румянец на ее щеках. И такой блеск в глазах, что чуть не изменил Светлане, резко поднялся со стула и стал ходить по комнате, уверяя, что найду ее родственников.


Я не знал, замужем ли Анфиса. По заветам Щуки западло приставать к замужним женщинам, ведь когда-то и к твоей жене пристанет какой-нибудь хмырь. Со старой любовью тоже надо разобраться. Не берем формальную сторону, сам-то я кто? Кем себя ощущаю? Женатым или уже холостым?

Я долго ходил и уверял больше себя, чем Анфису, что найду сестру, только пусть опишет место жительства, нормальный дом, а не Дворец английской королевы.


Мне нужна ясность. Разве нормально спать с женщиной и не знать, замужем она или нет? Спрашивал несколько раз, снизошла, получил в ответ длинный монолог.


— А ведь любила, с ума сходила. Случайно забрела в гости и увидела немытые чашки, прожженную дыру на шторе. – А что я мог, если она любит ставить зажженную свечу на подоконник и при этом декламирует: «Свеча горела на окне. Свеча горела». Сто раз поправлял, советовал ставить ее на стол. — Душа человека настроена на гармонию, как песня. Любовь, нежность ласка — человек ликует. Любовь, унижение, потеря себя — человек страдает. И стремится избавиться от такой любви. Если у женщины слабая воля, ей долго мучиться как от больного зуба. Надо было давно его вырвать. И потом недоумеваешь, зачем так долго мучилась. И, наконец, в ее жизни появился солидный мужчина. Шесть лет пролетели в достатке. Положение его такое, что он, лежа с ней в постели, управлял бизнесом. Породистое лицо, красивый голос соблазнителя, но так и не сделал ей предложение. Правда, когда они уже расстались, и ее место заняла другая женщина, он сказал, что ждал от меня предложение. «Ты не знаешь, чего хочешь, а женщина должна знать». Нет, она прекрасно знала, что хотела любви. И что он ей ответил? «Женщина, привыкшая к комфорту и достатку, искать мифической любви не будет». А она боялась достатка на примере матери, жены ответственного работника. Полированная мебель требовала ежедневного ухода. Она с тряпкой от пыли с утра принималась за уборку, и до вечера. Если нет любви, однообразия не выдержать, и случались приступы бешенства: она хватала палку и разбивала вазы без цветов, бокалы без вина, конфетницы без конфет. Ее лечили, и там, в больнице она нашла себе другого.


Может, ее сестру увезли на чью-то дачу, связали и подожгли? Про Анфису забыли, и она сбежала? Но страх в ней засел и проявляется таким образом. Надо сходить в милицию, узнать, не ищут ли молодую женщину, ушла из дома и не вернулась. Если не ищут, не обнаружен ли труп женщины, предполагаемой сестры Анфисы.


В участке скучал одноклассник Егора. Вспомнит ли, как они подростками квасили на нашей даче и гоняли меня за пивом? На всякий случай изучил его отчество в рамке на двери.

«Василий Геннадьевич, здравствуйте», — обратился я к нему, но не помогло, он даже не дослушал, подскочил и куда-то заспешил. На выходе попросил плотного и невысокого напарника Лёху вникнуть. Лёха учился вместе со мной и Назаром.

Он смотрел мимо меня, крутил ручку, постукивал ею по столу, демонстрируя нетерпение. Я обрисовал ситуацию. Для красочности рассказал о сестре, привязанной к стулу с кляпом во рту. Дачу подожгли, и она сгорела в огне.

— Что ты от меня хочешь? – спросил он,

— Женщина потерялась, понимаешь? Надо найти ее родных.

— Она бездомная, неужели ты не понял? Таких много, но мы ничего не можем: нет программы, нет ничего, мы их не трогаем, но помочь не можем. Заявление будешь писать?

Он переключился на компьютер. Уже на пороге я вспомнил:

— Да, вот еще, она одета не как бомжиха. Может, ее сестру убили, а она успела убежать.

— У нас мусорки Рублевские. Я там сам подобрал себе почти новые берцы. Ладно, завтра приходи, с утра прочешем дачи.


Сходил, Лёха сказал, что труп был, мужчины, сорвался со скалы. Предполагаемой сестры пока не находили, и с тоской посмотрел на меня. Понял, больше не потревожу сверхзанятого мента.


Вернулся в башню и попал в завесу дыма. Чтобы пробраться на второй этаж, обмотал лицо мокрым полотенцем. Нашел очаг возгорания: дымился линолиум, на котором догорала свеча. Анфиса спала на диване, проснулась и засмеялась, я обрадовался, что не испугалась моего укутанного лица. Значит, доверяет.


На море не пошел, исподволь наблюдал, как она, с виду тихая и незаметная, порой совершала порывистые движения и даже пританцовывала. О чем-то начинала рассказывать, не договаривала и в нетерпении постукивала босыми пятками: ну что же ты такой непонятливый. Вечером я засиделся за компьютером, она легла, и через некоторое время услышал бормотание: «Винсент, Винсент, где ты? Приди, я здесь», — то ли во сне, то ли засыпала. Винсента она уже звала, ночами, и меня как мужчину это не вдохновляло. Конкурировать с незнакомым Винсентом желания не было, поэтому я старался сохранять холодную вежливость. Правда, и о Свете вспоминалось вяло.


Ситуация, конечно, тревожила, в любой момент может выйти из-под контроля: любимой рядом нет, а та, которая рядом, все больше нравилась, все сильнее волновала меня. Каждую ночь срываться и бежать к морю, чтобы снимать напряжение, меня не устраивало.


отлучены от собственности


Я искал выход и кстати вспомнил мнение Щуки, что именно групповой брак естественен для человека как биологического существа. Парный брак появляется, когда нужно передать наследникам собственность. С собственностью начинается современная семья.


— А если у меня ничего нет? – спросил Назар.

— На нет и суда нет, — ответил Щука.

— Но так можно оправдать любой разврат, — не согласился Назар.

— Более того, любой разврат должен быть неимущим законодательно разрешен. Это наша привилегия.

Все логично, но слишком просто. Щука признался, что сам не придумал, а прочитал у классика Фридриха Энгельса и сразу понял, что под безобидным названием «Происхождение семьи, частной собственности и государства» скрывалась в нашем понимании откровенная порнография, хотя автор объяснял промискуитет с исторических позиций, иначе бы книгу не издали при Советах. Сам Фридрих официально женился, только когда точно знал, когда подтверждали врачи, что жена вот – вот умрет, чтобы хоть как-то ее утешить. У него были две жены, родные сестры, одну из них звали Лидой. Вот откуда у Щуки тяга к этому имени.


— Полигамия нормальна, — возмутился он, когда я назвал Фридриха развратником, — Ненормальна семья в современном понимании, потому что подчинена не чувствам, а отношениям собственности. Так что нечего париться по этому поводу тем, кто свободен от частной собственности. Особенно тебе. Забыл, что тебя выгнали на улицу после отъема собственности?

Что на это ответить, хотя все не так просто, если рассматривать в совокупности и плохое и хорошее, как сам же Щука меня учил.

Позже, когда страсти утихли, он пояснил, что Фридрих Энгельс жил гражданским браком с двумя сестрами последовательно, сначала с одной, перед ее смертью женился на ней официально, а потом с другой, тоже перед ее смертью женился. Владел фабрикой, но потом продал ее и примкнул к рабочему движению. Если не вдаваться в психиатрию, написал правильную книгу, потому что любая революция начинается с сексуальной.


Допустим, разрешу себе промискуитет, но сам к женщине не полезу, никакого насилия или принуждения, ибо не могу, как честный человек предложить даме руку и сердце с печатью в паспорте. Паспорт не потерян, хуже, хранится у мамули.


Анфиса с утра была какой-то странной, подходила ко мне, отступала, а взгляд с поволокой, как в фильме у актрисы, изображающей уходящую женщину, — не удивлюсь, если толкнет прощальную речь. От еды отказалась, хотя я настрогал салат из помидоров.

Затосковала, со мной невесело. А как же я? Обречен на одиночество, как приговоренный к смертной казни?

Захлестнула череда ненужных воспоминания. Чтобы прервать их, ушел без надежды когда-нибудь ее увидеть. На море был туман, я плавал недолго. Домой идти боялся, но на пляж спустилась веселая компания, разожгли костер для шашлыков, я чувствовал себя лишним.

Она еще не ушла, даже погладила меня по мокрым волосам. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь.


— Хочу, чтобы ты называл меня любимой, — прошептала она, опустила веки и приоткрыла губы.

— А как же Винсент?

Ее рассеянный взгляд сфокусировался на мне. Не взялся бы утверждать, что она видела именно меня.

— Кто? – Она задумалась. — Ах, да, я его отпускаю, пусть летит куда хочет. — Дунула на ладонь и заговорила в своей манере: — Я подаю руку, он снимает перчатку и целует мою ладонь. Скульптурной формы пальцы, гладкая кожа, запах свежести. Женщина хочет нравиться мужчине. И ей нужны доказательства этого. А их нет. Прошли времена, когда он за ней ухаживал. Она питается воспоминаниями, она хочет вернуть прошлое. Она следит за собой, но он приходит все реже и реже. Она все также молода и красива и уже умудрена жизнью, и понимает, что разжигать и поддерживать огонь любви ей, а мужчине спасибо за сухие ветки и протянутый коробок спичек.


Она зажгла свечу в бронзовом подсвечнике, поставила рядом с диваном, подошла и сорвала с меня шорты, разделась сама. Неестественно-белая кожа, рядом с ней мое тело пугающе темное.

— Возьми меня, Отелло! – прохрипела она, намекая на мой загар.


Сексуальный опыт, который Назар пытался передать мне, со Светланой не пригодился, она была настолько активна, что приходилось только подчиняться ей.

Анфиса тоже первая проявила активность, что говорится, затащила в постель, но не такая опытная, даже показалась девственницей, ей было больно.

Я отстранился, но она притянула: «Нет, нет, не останавливайся, я потерплю». И замолчала. На мой вопрос, не надо ли предохраняться, не ответила.


Тоненькие ручки с обкусанными ногтями, как нежно она гладит мою грудь, — желанная моя. Только не разрыдаться и не напугать ее.

Она уснула, а я задумался о доме, потому что мы теперь с ней жених и невеста. И, как сейчас понял, я не сторонник промискуитета, хотя и отлучен от собственности.


Под вечер собрался поплавать, она обняла меня и попросила быть осторожным, далеко не заплывать, а то останется одна, никому такой судьбы не пожелаешь.


Я окончательно успокоился, вспомнив, что у Светланы тоже был знакомый Иона. Этим именем называла меня в интимные моменты, я тоже так себя стал называть, когда периодически (по лунному календарю) перед сном она всю себя густо обмазывала кремом. Липкое, пахучее тело выскальзывало из рук, я боялся скатиться с нее и приказывал себе: «Не подведи, Иона!».

Радовало, если крем не был едко пахучим, но такой намного дороже. Иногда просил обойтись без него.

— Нельзя! В период полнолуния я должна предохраняться. Ведь мы не хотим с тобой иметь детей. Ведь мы с тобой хотим наслаждаться вдвоем. Ведь так, Иона?

Я тоже не хотел детей, вполне вероятно, что ребенок родится со спиралью в голове. Такие люди существуют, вот только я раньше не знал. Надо бы поспрашивать у Щуки, он наверняка в курсе, но вскоре вопрос стал неактуальным. Вскоре пригодился его совет не заморачиваться на счастье – несчастье. Случилось то, что случилось, и жизнь моя резко изменилась. У него еще раньше, когда мы вдвоем со Светкой пришли в гости, он опять жил один. Я спросил, куда делась Лида, он развел руками и посоветовал, чтобы я особо не заморачивался на счастье – несчастье. Жизнь сложнее любых рамок.


Анфиса больше не вспоминала Винсента, наверное, литературный герой или герой фильма, и к ней лично не имеет отношения. Хотелось полного счастья. На несчастливых насмотрелся, поэтому искал аргументы, подтверждающие, что я на верном пути.

Разрешено все, что не запрещено законом, ощущение счастья тоже субъективно. Чтобы не мучить себя загадочным прошлым Анфисы, решил, что она явилась с другой планеты или, — математически доказательно, — возникла из другого измерения. Наверное, так является вторая половинка, без нее счастье невозможно, — об этом горы книг написаны.


С несчастной любовью впервые столкнулся, когда нашел мамулино недописанное письмо, засунутое в любовный роман «Анна Каренина». Она писала какому-то Толе, что любит его, жить без него не может, просит за что-то прощения, вымаливает на коленях, и прочая, и прочая. Письмо потрясло, в голове не укладывалось, что мамуля сама придумала, вероятно, переписала отрывок из романа. У нее красивый почерк, и она этим гордилась. Для подтверждения гипотезы прочитал весь роман. Толю в нем не нашел и понял, что он реально где-то существует. И огорчился. Даже сейчас, через много лет, мамулина несчастная любовь навевает грусть. О своих чувствах поведал Анфисе.


— Лучше жить надеждой, — сказала она, — верить на слово писателям и поэтам: страдай и получишь то, чего так жаждешь.

— Как надеяться, если моя мамуля жалуется, что несчастна, а сын, то есть я, не радует. Лучше смерть как определенность, чем такая неопределенная жизнь. Зато страдания прекратятся. Вот такая простая арифметика.

— Нет, нет, — она энергично затрясла головой, — нельзя сдаваться. Да, были в прошлом неудачи, тот же Коля с лысой головой и по-детски пухлыми губами. Она страдала. Но гордая женщина не унизилась и вынесла из этой нелегкой любви урок на всю жизнь: унижения ее бы не спасли и не спасут никогда и никого. Увы, победила другая женщина, ставшая тенью лысого когда-то друга. При безобидной внешности мужчина оказался обыкновенным деспотом. Меня ждала такая же участь, и она вздрагивает в ужасе от этого.

— Тебя или кого? Кто вздрагивает? – не понял я.

Но она не услышала, она смотрела на голубое небо, такая хрупкая, такая нежная, пусть в современной обстановке, но узкая щель вместо нормального окна не давала забывать, что мы в средневековой башне, и говорила:

— Слова и маленькие безделушки, для кого-то пустяки, наделенные смыслом для двоих, — они плоть любви. И несколько часов счастья. Единственная поездка на природу в переполненном автобусе, вкусные котлеты в забегаловке на остановке. Небо в белых облаках, его отражение в зеркальном озере, и далекий лес в тумане. Поездка на природу вдвоем с любимым была случайной. Как выигрыш в лотерею. Шла по улице, встретила его, и он совместил необходимость съездить в деревню, что-то там отвезти кому-то, и удовольствие с приятной женщиной. Выигрыш в лотерею, игра случая, в любви не ценится. Гордость победила, женщина ушла к другому.


Туча набежала на солнце, комната погрузилась во мглу. Нервы так напряжены, что дурацкую тучу принял за знак, предсказывающий темное будущее. Чтобы удостовериться в реальности, обнял Анфису, но она отстранилась. Любой бы паниковал на моем месте: от ее речей лихорадит как при гриппе. Запутывают и напрягают постоянные замены: я – она — он. О ком речь? О ней, о другой, отрывки из пьес и романов, или это все придумала она? На кого рассчитано? На меня? Но зачем? Да и не заметил я, что каким-то образом фигурирую в ее речах.

Я устал от непоняток, хочу ясности, имею право, Так и спросил ее: я есть или меня нет? Но не получил ответа.


— Значит, твоя мать вторично вышла замуж? И у тебя где-то есть отчим? — спросил я, когда успокоился.

— У нас с сестрой разные отцы.

Фамилии она не назвала.

— Я знаком с твоей сестрой, и теперь она живет в Париже. Ведь так?

— Кто живет? – растерялась она. — А я где? Я там живу. Наверное, — неуверенно сказала Анфиса, оглядывая комнату. – Мы с сестрой всегда хотели жить в Париже.

— У сестры есть дети?

. – Да, были, старшенького застрелили в затылок, когда он вел машину, поговаривали, убил друг. Вскоре молодая вдова вышла замуж за убийцу. Младшенький прятался, но его поймали и держали, пока она не подписала все документы на владение ее квартирой в центре Москвы. После этого собралась в Париж. Купила жилую дачу в деревне, в живописном месте и поселилась вместе с младшеньким.

— Во Франции, – уточнил я.

Анфиса удивилась:

— Разве ты не знаешь, что там нет деревни?


Может, сестра здесь, в городе? Ну, да, конечно, Парижем можно назвать не только столицу Франции, но и парикмахерскую или магазин обуви.

Да, Париж, но не город. Думаю, я прав, думаю, сестра ее не такая глупая, чтобы уезжать отсюда. Кто-то из бездомных там побывал, знакомый его знакомого рассказывал, что Париж уже не тот, что его загадили приезжие со всего мира.

На следующий день я поехал в центр на Большую Морскую, где-то там я видел эту вывеску. Буквы с сильным наклоном и не все светились, читалось: «Пар…ж». И еще полукруглое крыльцо.


Нашел быстро, оказался магазин головных уборов, вход с торца дома. Женские головки – манекены в шляпках похожи на Анфису.

— Что-то вам посоветовать? – спросила продавец мелодичным голосом.

Вряд ли сестра, слишком молодая. У той застрелили женатого сына. На всякий случай как-нибудь нужно заглянуть сюда с Анфисой.


В башне что-то произошло, что-то изменилось, не пожар, показалось, что Анфисы нет, что она была галлюцинацией, а теперь ее нет. Есть кто-то другой, опасный, способный меняться, принимать любой облик. Страх гнал меня отсюда, все бросить и бежать к Назару. Останавливала обычная неуверенность, — не всегда приносит неудачу. Я не стал подниматься выше второго этажа в поисках следов чужого пребывания, вошел в нашу комнату и увидел ее неясные очертания на диване, — приступ паники отпустил. Легкое движение под простыней, она просыпалась. Пусть лежит, я не какой-то деспот, чтобы женщина суетилась при моем появлении. Хотелось удостовериться, что я тоже есть. Зеркало было на первом этаже. Что-то с глазами, желтый туман, пятно вместо лица. Я долго вглядывался, туман рассеялся, незнакомец пожилого возраста смотрел на меня. Неужели я так изменился? Это от бессонницы, мы ведь ночи напролет разговариваем. Она плохо спит, часто встает, бродит по комнате, временами пропадает, ни шума, ни шороха, только гул волн за окном, — просыпаюсь от запаха дыма, зову ее. Она обещает затушить огонь, слышу шипение, — заливает водой, утром нахожу тлеющие картонки непонятно из-под чего. Где-то их подбирает.

Перед тем, как идти на море, долго ищу место, куда спрятать свечи. Возвращаюсь, языки пламени лижут занавески, а она спит.

Второй этаж, как я понял, из дерева с особой пропиткой, но если огонь доберется до первого этажа, задохнемся от запахов химии.

Простыни и занавески ладно, можно спрятать. Но что делать с опаленными оконными рамами. На пол можно бы постелить коврики, но их не оказалось даже в гостиничных номерах. Придется просить у Назара.


Я все еще стоял перед зеркалом, подошла Анфиса, положила руки на мои плечи и засмеялась. Ни руки, ни она не отразились. Я чувствовал горячие ладони, слышал переливчатый смех и не видел ее в зеркале. Туман на глазах. Щука подобные недуги лечил мочой, говорит, помогает. Но какой смысл, если не сплю сутками.


Спиридон устал. Так и сказал ей, не знаю, поняла или нет, ночью снилась больничка. Позвонил в отделение, открыла лечащий врач Елена Сергеевна, хотя обычно открывают дежурные медсестры. Удача, подумал я и стал, сбиваясь с пятого на десятое, объяснять.

— Слабоумная? – спросила она, по-свойски, не стесняясь.

Мы столько лет знаем друг друга, особенно она, лучше, чем я себя, сколько написала обо мне, целый роман «История болезни Фадейкина» по объему сравним с «Войной и миром». Что говорится, притерлись, примелькались за годы, я чувствовал себя так непринужденно, так естественно, даже признался, что с Анфисой спим вместе, и я влюблен в нее по уши. Она деликатно не стала спрашивать о Свете. Внимательно слушала, как я описывал Анфису, но не хватало тепла во взгляде, такая должность, не предполагающая выражать сочувствие. Обрадовалась, увидев меня, а теперь смотрела отчужденно, как положено психиатру. Отстранилась, забыла, что мы знакомы, пытается поставить диагноз. Зачем, он уже есть. Я напомнил, что лежал здесь. «А, — взгляд ее потеплел, – приводи, если найдем родственников, оформим ей документы». Но я отказался, ведь ее могут здесь держать десятилетиями. «Смотри сам, она не опасна, это бред представлений, в агрессию вряд ли впадет. – Она что-то написала на листке: — Вот тебе адрес, сходи, прямо сейчас».


Я постучал, дверь открыла худая старушка в джинсах и теплом свитере, седые волосы обрамляли маленькое морщинистое личико и мощный, нависающий лоб. «Зинаида Тимофеевна», — назвалась она именем моей учительницы русского и литературы в старших классах, протянула руку, крепкое мужское пожатие, провела в комнату – склад мебели, подняла с кресла кошку и предложила занять его, сама села напротив и закурила.

— Не советую заниматься поисками, — сказала она, терпеливо выслушав меня, — Кто-то освободил жилплощадь для себя. Если сестра, то это подло. Может, и сестры уже нет. Но если так, то почему эту не того, — исправилась, — почему оставили в живых? Криминальный отъем жилья цветет пышным цветом. Популярная схема, — отправить владельца квартиры в психбольницу, — она глубоко затянулась, — Должна сказать, самая гуманная в такой ситуации. Подобные случаи были и с заслуженными пенсионерами. Меня вот тоже отправили сюда.

— Так и живете в психбольнице?

— Живу. Как другие тут устраиваются, не знаю, не следила, своих забот много. Да они сами умирали, лечение такое, нездоровое сердце не выдерживает.


На прощание опять посоветовала никого не искать, если молодая и красивая женщина, почему бы не начать жить вместе. «Так приятно заботиться о любимой», — сказала она голосом молоденькой учительницы и покраснела, заметно помолодев.


Я проснулся поздно, солнце уже высоко на южном небосклоне, Анфиса лежала рядом и смеялась: «Дон – дон – Спиридон», — ее требовательные пальчики выбивали дробь нетерпения на моей груди, губы тянулись к моим губам, и я тоже потянулся к ней.


Пространство внутреннего мира


Вечером я пошел к Назару за ковриками. Наступят холода, не допросишься. Светила полная луна, тропинка хорошо просматривалась, и я добрался без приключений, только спугнул при подходе парочку влюбленных. Пока тепло, пусть тусуются.

Назар еще не спал, сидел с двумя девицами, увидев меня, цыкнул, и они растворились в ночи.

— Спать пошли, устают, клиентов тьма, курортный сезон.

Лицо его распухло и покрылось багровыми пятнами, глаза прикрыты разбухшими веками. Я расстроился, почувствовал себя предателем.


— Из-за них, — он кивнул в сторону будки, — Хмырь один хотел попользоваться женщиной бесплатно. Живой, и что об этом говорить. — Жестом показал, что тему закрыли.

Грустная история, но я горжусь им, хоть попытался женщин защитить.

Он склонил голову, будто прислушивался.

— Что слышно в подземном мире?

— Скрипит, старушка Земля, трудится, — ответил он на мою шутку.

— Нет, чтобы помочь.

— Помогаю тем, что не мешаю. Но если будет тормозить, как несмазанные подшипники, упремся всем миром. Чем больше народонаселение, тем быстрее разгоним. Для того и живем, чтобы земля вращалась.


Назар не поддерживает разговоры о политике, для него все они из одной бочки, это как перебирать бутылки с разными наклейками одного розлива.

Он увлек местного пенсионера Серегу, тот подсел на канал о космосе и потом пересказывал. Насколько помню, Назар ничему не удивлялся, как будто сам уже дошел до всего. С каким восторгом он говорил о теории струн, о мультивселенной и прочем, я не разбираюсь, не тот кругозор.


Коврики дал, не спросив, зачем они мне, и вернул по моей просьбе семейную фотографию Фадейкиных, я хотел показать Анфисе.


— Куда спешишь? Посидел бы еше.

— Женщина прибилась. Анфисой зовут. Не слышал о такой?

-Нет, запомнил бы, редкое имя, литературное.

— Одну нельзя оставлять, зажигает свечи и забывает тушить. Пожары были, локальные, но до поры.

— Тогда иди, башня сгорит, другую построят, а женщину не спасешь.


Он понимал меня и не давал советов забрать свечи, запретить, пригрозить, наказать, изгнать и так далее, права человека – святое.


— Эй, ребята! – к нам шел отдыхающий, их легко отличить от местных, вечно чем-то озабоченных. – Где тут понырять можно? У кого ни спрошу, приезжие.

— Туда надо идти, в ту сторону, к бочкам, таким огромным, металлическим. Там рыбаки сидят, подскажут, — возбужденно заговорил Назар. — хорошо ловится кефаль и ставрида.


Я уж думал, вычеркнул из памяти все, что связано с морем. Как его вычеркнешь, если вот оно, рядом.


Это не бочки, это понтоны, на них перетаскивали линкор Новороссийск, который после взрыва на рейде затонул, в самом центре города, на глазах у жителей. Сколько погибло матросов, жуть! Через два года линкор, напичканный снарядами, отбуксовали в нашу бухту. Корабль сдали на металлолом, а понтоны остались, правда, половина из них продана туркам, тоже как металлолом. Продавец из местных, поместивший объявление в интернете, купил квартиру по-соседству с нами. Чтобы народ особо не возмущался, поставил качели детям. Никто и не возмущался, история мало кого задевала, если точно, никого не задевала, разве что находились чудики, но они все перевирали, как говорил Щука, ради красного словца.

Качели крутились как колесо обозрения. Помню, еще жива была бабуля, рассказывала, что девчонка сломала две ноги. Но потом ей повезло, удачно вышла замуж и уехала в Москву. Мой одноклассник тоже выпал с качелей, неудачно приземлился, сломал две руки, не знаю, удачно или нет, давно его не видел.

Отец был знаком с капитаном буксира, тот считал, что линкор взорвали итальянские диверсанты.


Я не хотел возвращаться в башню, гори она синим пламенем, я хотел остаться с Назаром, если бы не ответственность за тех, кого приручили.


Только раз бежал от прирученной женщины, игривой медсестры, которая ставила уколы умирающей бабуле. Когда она приставала ко мне, игривой не казалась. Само плыло, толстая, потная, горячая женщина в белом халате надвигалась, толкая тугим животом, пока я не упирался в стену у туалета. Тяжело дыша, шипела в лицо: «Не уйдешь от меня, красавчик». Мамуля бы выручила, но она ни разу не вышла в прихожую проводить медсестру, потому что после наркотика бабуля возбуждалась и бродила по квартире, срывая памперсы. Чтобы занять чем-нибудь, мамуля совала мешок с проглаженными и разрезанными на неровные квадраты лоскутками. Бабуля выбирала цветной шелк всех оттенков синего и подолгу выкладывала на постели то пирамиды, то крестообразные фигуры, а то зверушек, как во времена моего детства, но только тогда были квадраты из цветного картона.


От бабули пахло. Когда она не спала, постоянно звала нас. Голос ее изменился, и она как будто взывала к нам из другого мира. Во сне запрокидывала голову, открывался рот, на похудевшем личике казался огромным и страшным провалом.

Она никого уже не узнавала, мамуле было не до меня. А мне почти каждую ночь снилось, что потная медсестра гонялась за мной с гигантским шприцом, и это было пострашнее гигантских пауков.


Когда меня забрали из больницы, Назар уже не жил в своей квартире, его «ушли» родственники года через два после смерти отца. Назар не платил за квартиру, привычки такой не было. Откуда ей взяться, если был рядом отец. Кто-то из родственников подсуетился, и друг оказался свободным от частной собственности, что само по себе благо в теплом климате. Кормить дармоедов в домоуправлении не нанимался.

— Да ты, друг — прагматик, — похвалил его Щука.


С Назаром мы вскоре встретились. Случайно. Недаром для Щуки случай правит вселенной. Хотя, с другой стороны все закономерно: заболела бабуля, мамуля ухаживала за ней, брат категорически отказался носить мне передачи в больницу. Сумасшедшие своим видом действовали ему на нервы. Бабуля заболела, потому что устала от жизни и от меня. Нелогично: если устала, зачем мамуля меня забрала? Я бы спокойненько пережил это время в лечебном учреждении и без посещений брата.


Ушел я не от бабули, а от игривой медсестры, к Щуке. А куда еще, если Назар неизвестно где. Но Щуке было не до меня, ему хотелось мир посмотреть. Квартиру сдал молодому обалдую за деньги.

Друзей в беде не бросают, он взялся помочь с кормежкой. Привел к храму, объяснил, о чем говорить с батюшкой, о чем нет, чтобы разрешили посещать трапезную, и ушел.

У батюшки был мужчина, альфа — самец, в перстнях и с золотой цепью на шее. Увидел меня, поморщился, хотя морщиться естественнее мне, — от него пахло резким парфюмом.

Советы Щуки вылетели из головы, я все забыл и путался в словах. Батюшка перебил меня и обратился к мужчине:

— Вот, Георгий, еще бедолага, выброшенный на улицу. Берись, помогай.


Я вспомнил о святом Георгии и сразу проникся уважением к мужчине с таким именем, несмотря на золотую цепь и удушающий запах. Когда мы вышли из храма, он достал черные очки, затянулся сигаретой, засмотрелся на проходившую мимо девицу и сказал:

— Еще одно чмо навязалось. Ладно, помогу, поехали.

Подвел к черному джипу с тонированными стеклами и долго вез по направлению к Ялте. Остановились у огороженного участка, заросшего сорняками.

— Здесь поживешь, — он показал на вагончик, — будешь делать, что скажу, за еду и ночлег. На пару с ним.

К нам приближался Назар. Он мотнул головой и прижал палец к губам. Я понял и никак не отреагировал.

Мне выдали кайло и лопаты, местность была скалистой, и мы вдвоем стали вгрызаться в землю, рыть ямы для плодовых деревьев. Георгий нас подгонял, грозился не кормить. Я устал, Назар тоже. И когда Георгий уехал, мы ушли.

Назар привел меня на Северную сторону, и мы жили вдвоем в брошенной трансформаторной будке у полуразрушенного бывшего кинотеатра «Моряк». Из подручных материалов он сделал полки для посуды.

Меня нашел брат и вернул домой хоронить бабулю.


Второй раз мы встретились, когда я расстался со своей женой Светой. Назар жил поблизости в недострое, и я прямым ходом, проводив Свету к маме, направился к нему. Такое совпадение: он снова обустроился в трансформаторной будке и из подручных материалов сделал полки для посуды.


Назар в своего отца, хозяйственный, где бы ни поселялись, почти сразу, само плыло, выбрасывали на мусорку исправную кастрюлю и еще кое-что из полезной утвари. Готовил на костре. Но нужно уходить далеко в степь, чтобы кто-нибудь из местных, увидев дым, не позвонил в пожарную службу.


Башня слилась с ночным небом, во тьме светилось окно, одноглазый монстр. Эх, хотя бы фонарь над крыльцом зажег, уютнее бы смотрелось. Включать свет на первом этаже, добраться наконец до шпиля, наверняка там тоже есть электричество. Но дело не в темной башне. Я не хотел туда, погружался в воспоминания, считал плюсы суровой мужской дружбы и не хотел туда. Уговаривал себя, думал о том, что форма, диалектически влияющая на содержание, почти одинакова у мужчин и женщин, с некоторыми несущественными отклонениями. Мы одинаково понимаем, что такое добро и зло, и если женщинам не лениться, тоже могут быть логичными и предсказуемыми. Но я не хотел туда.

Цилиндрическая форма таила женское лоно, но меня не тянуло туда. Наступил кризис, я ослабел и мечтал о Лиде. Даже привиделась в просветах тучи.


Гигантская фигура надвигалась со стороны моря, голова, точнее пышная прическа в кудряшках закрыла луну. Я чуть не плакал и ждал, когда она прижмет меня к своей груди.

И тут подумал, что Анфиса меня ждет, как я жду женщину – кита. Да, ее сначала притянула башня, совпала с настроением, но потом единственным пространством стал я. Уж что есть.

У меня друзья, а у нее только я. При таком раскладе мне должно быть стыдно мечтать о китообразной Лиде.

Что мне Ас, пересеклись и разбежались, мир в движении. Все измеряется скоростью. Кроме любви. Она измеряется пространством внутреннего мира. Лиду в него не поместить, и женщина в красном купальнике не влезет, и та учительница, под юбку которой я заглядывал, роняя ручку, тем более первая женщина, имени которой не помню.

Я нужен Анфисе. И готов принять в метафизическом, метафорическом и физическом смыслах. Смалодушничал, больше не повторится.


Щука вернулся


— Где вы родились с сестрой? В каком городе? Или в деревне? – спросил я Анфису после интима.

— Не торопи, пожалуйста, — она прикрыла глаза, — не то Чухломенское, не то Бабаевское, на вокзале под часами было написано, может, вообще не там. Но где-то же было.


Я поехал на вокзал и узнал в справочном, что станция Чухломенское Горьковской железной дороги, а Бабаевское — Свердловской. Что мне стало известно? Да, ничего, пусто, названия она запомнила, потому что показались благозвучными.


Маршрутки долго не было, я решил идти пешком к рынку, там больше автобусов, и вдруг хлынул ливень. Холодные струйки неприятно текли по спине, вода заливала глаза, капала с волос, я промок насквозь и захотел в туалет. Надо было перейти дорогу, только ступил на переход, знакомый голос позвал меня, я увидел Щуку.

— Где ты был так долго?! — Я так обрадовался, что забыл про дождь.

Он улыбнулся, полуобнял и, крепко держа меня за локоть, повел по лужам.


— Я лежал без сознания, пришла гадалка, астролог, по звездам гадает, я лежал в бреду, меня вышвырнули, пришел летом, в легкой одежде, майка, джинсы и ветровка. Выгнали зимой. Почти босой, через весь город шлепал по лужам. Сам знаешь, какая питерская зима.

Если его выгнали зимой, а сейчас лето, наверное, шел пешком до нашего города.

— Значит, ты вернулся из Питера. Говорят, город не хуже Парижа. Тебе так не показалось?

Но он на вопрос не ответил.

— В Питере сказали, тебе дано. Благословение получил уже в Москве. В палату много сумасшедших набилось. Даже они понимали: на их глазах свершилось великое.

— Постой, а как же атеизм?

— Что было делать, если меня в психушку отправила жена. Ты спросишь, почему? Потому что я не верил в бога. Моя жена, она врач – психиатр, считала, что это признак ненормальности. Раньше было наоборот. Помнишь такое слово: «мимикрия?» Я советовал запомнить его, пригодится. Если примитивно, в зоологии считается подделка под хищника, или под ядовитого насекомого. Но почему так, до меня никто не догадывался. И ты помнишь, я сделал великое открытие, живи в другой стране, Нобеля бы дали.

Если сейчас углубится, то надолго. Я перебил его вопросом:


— Ты женился?

— Да, был женат. Так надо было, чтобы выбраться из психушки. Она сначала мне верила, ночи напролет верила. Всему верила. Она знала, что я не сумасшедший. А как поженились, все изменилось. Не мне ее осуждать. Надо было в церкви венчаться, а я не захотел. Со временем понял, что был прав, ведь она меня опять в больницу отправила. В больнице, где благословение получил, есть церковь, в бывшей палате. Там захотел в монастырь. Но мне сказали, надо еще в миру пострадать. Все мои испытания на пользу. Вот так, живу духовной жизнью. Ем мало, больше не требуется, пить бросил.

Я подумал, в этом замешана женщина в красном купальнике, она — психиатр, что-то было в ней такое, я почувствовал. Недаром недавно вспоминал ее. Поэтому он пропал надолго. Не успел нас предупредить. Может, дрался на ножах, отбил ее у ревнивого любовника. Но дрались не в нашем городе, иначе менты бы знали, Леха бы мне сказал.

И еще подумал, что буква «ф» в именах Феликс и Анфиса их сблизит. У нас с ней получилось, возможно, из-за моей фамилии Фадейкин.


— Значит, ты ушел в веру и далек от всего мирского, а мне нужна помощь, очень нужна. Ко мне прибилась женщина, Анфиса, то ли потерялась, то ли прячется, кто-то напугал ее, мне одному не разобраться.

— Анфиса! Имя какое роскошное! Писатели любят так называть роковых женщин. Человек не иголка в стогу, разберемся, веди меня к ней.


С деньгами Аса мы доехали быстро. Свечи не горели, Анфиса спала на диване, но сразу проснулась и повела себя как приветливая хозяйка. Даже попыталась накрыть стол, но с непривычки уронила чашку с чаем на пол.

Вот невезуха! Я смотрел на осколки и лужицу и думал, что ничего не получится, она испугается и отключится, но Анфиса засмеялась:

— Спиря, не пугайся, всего лишь чашка, разбилась к счастью.


Щука открыл холодильник и восхитился:

— О, как на выставке колбасных изделий! Ешь до отвала, пока похоть не станет мучить. Совет: где много еды, там должна быть рядом женщина.

Забыл, что мало ест, достал палку сервелата, мелко порезал, — из-за отсутствия зубов еду дробил, — и стал ложкой засыпать в рот и проглатывать. Не похоть, хуже, на сытый желудок его одолевал грех многословия: заведется, замучаешься слушать. Но, как любой невротик, вместо того, чтобы отвлечь, ускорил неизбежное вопросом:

— Как с темой мимикрии? Завершил или все думаешь?

— Продвигаюсь потихоньку, на Нобелевку пока не тянет, но пока, — рассеянно сказал он, перебирая колбасы, но вскоре оживился: — Лежат себе палки, вкусные, пахучие, — он с шумом втянул воздух, выражая блаженство, — ан, не палки, вполне себе пища. Таким образом, в ограниченное количество форм впихиваем безграничное количество содержаний.

— У палки главное – размеры и вес. Но в колбасе цвет тоже ценится, зеленую есть нельзя. Помнишь, как Назар отравился? Ведь предупреждали.


Первая волна насыщения спала, он сосредоточился на дегустации, отрезая от каждого сорта по кусочку. Что не мешало ему наблюдать за тем, как Анфиса зажигала свечи и расставляла на полках в банках из-под сгущенки.


Анфиса ему понравилась, он даже украдкой показал мне большой палец. Нормальная реакция, значит, его не залечили, я рад. Никакой ревности, мы же друзья, а друзья не уводят любимых, если уводят, то это не друзья.


Она пила чай мелкими глотками и хвалили город, в котором мы живем: какой воздух! Какое море! Как нам повезло в правильном месте родиться и здесь жить!

Зря расслабился, отвлекся, забыл, пропустил момент, когда нужно прикоснуться, обнять, хотя бы взять за руку, — и она останется здесь.

Не успел, ушла в себя и заговорила изменившимся голосом, каким бабуля вспоминала все свои прошлые несчастья.

— Мне было двадцать три года, когда это случилось, — и с ужасом посмотрела в дальний угол.

— Случилось, и ладно, что об этом вспоминать, — попытался я вернуть ее в настоящее. Но вернуть не удалось, и мы слушали трагическую историю неизвестно чьей жизни.

— Я была замужем за мусульманином, когда случилась эта заварушка. Резали кого ни попадя. И я, захватив дочь, бежала из Баку в Москву, где жила сестра, почти в самом центре. Сели в поезд, провожал младший брат мужа. Муж стоял на главной площади. Ну, вы помните, что там было. Она никогда и никому об этом не рассказывала, вы первые. А ведь она попала в руки бандитам. Проводник, москвич, закрылся в своем купе. Ее изнасиловали, четырехлетнюю дочь тоже, ее трупик нашли на насыпи железной дороги. Кто-то выбросил из вагона. А я осталась жива. Долго болела и больше не беременела. Врачи не могли тогда ничем помочь. Муж нашел себе другую женщину, она родила ему сына. И вот теперь мне сорок лет, но разве смогу забыть? Старший сын успокаивает, что ни один бандит не остался в живых. Но я не верю.


Щука ласково смотрел на нее, надеюсь, понимал, что на сорок лет она не тянула, и на двадцать три тоже, от силы лет двадцать. Или я не разбираюсь в женщинах. Но ведь и Щука не улыбался бы так сорокалетней женщине.

Да, красивая, да, несчастная. Но женщины чувствуют себя несчастными часто без причины. Что говорится, не с той ноги.


— С мужем мы расстались, — продолжала она, — Детей у нас не было, у него была другая женщина. Какой смысл во всем, если смерть подкрадывается неожиданно.

Щука взял ее за руку и сказал:

— Торжественно обещаю, что ты еще долго проживешь.

А она тихо так:

— Не хотелось бы.

— Ну-ну, — Щука похлопал ее по плечу и почесал затылок. Я впервые видел его растерянным. А она становилась все разговорчивее.


Чтобы ему не мешать разбираться в Анфисиной жизни (вдруг получится?), я включил телевизор и увидел одинокого человека. В синем костюме и красном галстуке, невысокий, некрасивый, — непородистый, как бы сказала бабуля. На лице эмоции не прочитываются, как у дяди Димы с возрастом, такое впечатление, что спит с открытыми глазами. И еще стал тугоухим, правда, избирательно, не слышал только жену, тетю Катю.

Мужчина с непородистым лицом двигался легко, по-спортивному, из зала в зал, такое впечатление, что шел по пустому Эрмитажу, куда меня водила мамуля.


Но когда к нам со Светланой явился Щука, мужчина шел по пустой площади. Смена кадра: легко двигался в пространстве, заполненном людьми. Но ему не мешали идти. Зал был наполнен мужчинами в синих костюмах с красными галстуками.


Щука поднялся к нам в мансарду и увлек Светлану беседой. А я не мог оторваться от экрана телевизора. Меня сильно поразило обилие синих костюмов и красных галстуков, аж, в глазах зарябило. Мужчина запрыгнул на сцену. Камера остановилась на его лице, он стал читать по бумажке и старался не раскрывать широко рот, почти не шевелил губами, я подумал, — чревовещатель. Потом бумажку сунул в карман пиджака, и на сцену выходили красавцы – мужчины и красавицы – женщины, и все обращались к нему.

Вот мужчина не только с красивым, но и одухотворенным лицом, в синем костюме и, в отличие от остальных, с розовым галстуком, рассказал, как у него случился запор в люксе, потому что там раньше останавливался чревовещатель. Другой, в гимнастерке и сапогах, поделился мечтой грудью защитить, не отпускать от себя ни на шаг, посадить в золотую клетку.

Женщина – барыня, румянощекая, в красно – золотом одеянии заявила: «Ах, я вас хочу!», я, правда, не поверил, публично в страсти не признаются. Лицо чревовещателя не изменилось, тоже не поверил. Барыне подошел бы мужчина в гимнастерке и сапогах.

На этой мысли повернулся и увидел, как Щука целует Светлану. Потом она сказала, что у них все было. Так быстро? На мой вопрос друг ответил: «Старый конь борозды не портит», чем меня успокоил.


Сейчас мужчина также легко взобрался на сцену, достал бумажку, но я не стал вникать, чем закончится телесериал, кто с кем останется, досчитал до десяти и повернулся. Щука сонно смотрел на Анфису, голова клонилась, глаза то закрывались, то открывались. Когда они открывались, казалось, что он не понимал, где находится.

Анфиса бормотала, глядя в окно на предзакатное небо: «Сестра, как ты могла бросить меня, уехать, а я осталась одна, зимой, в холод, на улице. Вышла из подъезда с чемоданом, села на него и безучастно смотрела, как грузили вещи в машину».


На прощание Щука сказал, что Анфиса, видимо, из продвинутых, раз способна надолго впадать в трансцендентное состояние, черпать информацию из ноосферы, что означает многое, в том числе инопланетное происхождение. Но мне пока не надо пугаться, всего лишь гипотеза, возможно, бездоказательная, потому что нам, земным существам, не дано выйти за рамки системы. Вряд ли она крещенная, иначе бы носила крестик. К чему он об этом сказал, неясно, я спросил:

— Что мне делать?

— Ищи концы, наверняка найдешь в психбольнице. – Я чуть не сказал, что там уже побывал, но вспомнил, что это был сон. — Наш Палыч все еще рулит больницей. Непотопляемый. Не хочешь встречаться с Палычем, он давно сидит для мебели, иди сразу к нашей Елене Сергеевне.


В последние годы китообразный главврач по причине больных ног почти не выходил из своего кабинета. Он почти не вставал с кресла по спецзаказу, расплылся так, что походил на Генриха УШ, которого поднимали особым устройством вместе с креслом.


Щука остаться не захотел, каково проснуться и увидеть щель вместо окна, на казематы похоже. Я не стал напоминать, что у себя дома он созерцает металлический щит.


Колбасу не взял, после нее захочется пить, воду надо экономить, отключили за неуплату после электричества, соседка разрешает брать у нее, но приходится экономить.


Анфиса прилегла на диван, а я побежал сообщить Назару радостную весть, что Щука нашелся.


— А я думаю, что ты такой ошарашенный, молодец, порадовал, сам-то он даже о нас не вспомнил. Что, совет дал?

— В психушку сходить, похоже она там лежала.

— Значит, в психушку, добровольно, о чем думал Щука, когда советовал? Там тебе не помогут, сам понимаешь, задержат, вырваться будет сложно. Мой тебе совет: не ходи.


Он прав, в больнице я заболеваю, к концу курса лечения не могу передвигаться по палате без поддержки.


Щуке все равно, он, как Сократ, даже смерть примет спокойно.


Даже Назар удивлялся, как психиатры могли поставить мне аутизм. С чего взяла мамуля, что я был несадовским ребенком, и при этом закатывала глаза, как будто считывала информацию, записанную на небесах. К ней присоединялась бабуля, отец не соглашался, но разве одолеть двоих крикливых представительниц рода Засыпкиных, производное от Засыпко, девичьей фамилии мамули.

В том периоде Назар был для меня Назаркой. Его сдали сначала в ясли, родители работали на рыбоконсервном заводе, а потом в детсад. Отец в свой выходной, или когда работал во вторую смену, забирал Назарку сразу после обеда, и мы вдвоем гоняли мяч по двору. Зимой неделями задувал штормовой ветер, я часами канючил, выпрашивал, уговаривал мамулю, чтобы она отпустила на первый этаж. Отпускала, когда у нее болела голова.

Счастливый, прыгал по ступеням, нажимал кнопку звонка и переживал мучительные секунды ожидания.

Мы гоняли мяч по прихожей и коридору, даже когда его мать приходила с работы. Планировка квартир одинаковая, но их коридор казался длиннее и шире нашего. Иногда мячом попадали в лампочку, не помню, чтобы из-за этого кто-то нас ругал.

В их квартире не было ни ковров, ни дорожек. Одежду и обувь они держали во встроенных шкафах.


В наших встроенных шкафах плотник сделал полки, и там хранились варенья и компоты, как говорила бабуля, витаминчики, которых так не хватает зимой, а мне хотелось свежей клубники. В компоте она теряла красноту, и ягоды цвета ненавистной овсянки в розовом сиропе казались ядовитыми.


Когда мы с Назаркой пошли во второй класс, его мать заболела и часто лежала в больнице. Отец приходил с работы и готовил картошку с тушенкой. Пожалуй, ничего вкуснее я не ел, если не считать мамулиного торта Наполеон.


Мать Назарки умерла, а мы продолжали носиться по коридору в их квартире. Я завидовал Назаркиной свободе. Сейчас нет, не завидую, мы теперь на равных и все также вместе.


как мы стали друзьями


Во всем надо искать хорошие стороны, больничке я благодарен за дружбу со Щукой, испытанную временем. Может, Щука — не прозвище, а фамилия, досталась от отца, отчима, неважно, хищник он и есть хищник. Манеры у него такие: притаиться, дать другому раскрыться, не перебивая, а потом, бац, поймать на глупости. Поэтому не волк. Тому бы напасть первому, лезет напролом и попадает в капкан. И не ястреб, у всех на виду парит в небесах, а крылатая тень скользит по земле и пугает сильнее самой птицы.


Еще до знакомства он привлек манерами, как у Московского светилы психиатрии: тот же цепкий, иронический взгляд, такой же наклон головы, когда в столовой слушал соседа по палате. Хотя внешне заметно отличался от академика, — был ниже ростом, тщедушнее и моложе.

Наши пути в коридорах больницы долгое время не пересекались. Пересеклись на прогулке, была осень, кажется, ноябрь, потому что на нас были теплые куртки. Он подошел ко мне и заявил, что в целом психиатрия – бесполезное занятие. Еще ни одного сумасшедшего не излечили. «Знаешь, почему? – он поднял указательный палец с изъеденным грибком ногтем, — они не знают, что такое нормальность, — сделал паузу и добавил: — Нельзя вылечить одного человека, надо лечить все общество».

Про общество я не понял, тут Щука сплоховал, — вылечить можно больного, а как общество лечить? С самолета дустом посыпать?

Он посмотрел на меня, будто только что увидел, поднял брови, морщины волнами избороздили лоб. «Не спорь, это крылатая фраза», — сказал он и заговорил о том, что самые сильные чувства, — любовь и ненависть, — по сути одна всепоглощающая страсть, непреходящая, и с этим ничего не поделать, разве что залечить, превратив человека в репу. Страсть продуктивна, без нее мы бы не вылезли из пещеры.


«Почему нам не могут помочь врачи?» – спросил я на следующий день. «Все упирается в равнодушие лекарей, они бесчувственны, что совершенно непродуктивно. Равнодушие – бесплодная почва, на которой ничто не вырастает».

Подобные речи, думаю, на любого действуют как наркотик, я ощущал, как стал умнеть ускоренными темпами.


Не знаю, почему Щука проникся ко мне доверием, вероятно, понравилось, что я больше слушал, а такому человеку можно приписать ума палату, как говорила бабуля. Или, может, на фоне других ненормальных выглядел более — менее адекватно.


Окончательно стало понятно, что Щука мне доверяет, что мы друзья, в тот день, в предвечернее время, когда он повел меня в угол, где встречались больные с родственниками. Медсестры и медбратья называли это место комнатой свиданий, но среди больных не прижилось. В свидания вкладывали другой смысл, чем передача сумок с едой и сменой белья.

Угол был пуст, несмотря на выходной день. Мы вдвоем сидели за столом, никто нам не мешал, иногда заглядывала медсестра Люба, приветливо кивала и удалялась.

Он сразу предупредил, чтобы я не удивлялся, если ему придется перейти на шепот в целях конспирации. То, о чем будет говорить, многим покажется неуместным, даже кощунственным в стенах больницы.

— Начнем погружаться в глушь веков, — он взмахнул рукой, и я стал слушать историю психиатрии с эпохи Средневековья.

На Средневековье он задержался недолго, подробно остановился на Декарте. Великий философ отказывал таким больным в праве на существование.

— А Шекспир? – спросил я.

— Шекспир в силу своего дара вряд ли был с этим согласен, — Щука говорил так, будто с ними был знаком лично, будто был причастен к их великим делам. — Это что! А известно ли тебе, что массовое убийство людей в газовых камерах придумали психиатры? Сначала предложили уничтожать, как они говорили, неполноценных. Таких, как мы с тобой. На заре двадцатого века придумали «милосердное» убийство больных, за которых получали зарплату, — в душевых, напуская смертельный газ. Человек мылся, а ему напускали смертельный газ.

Он замолчал, чтобы я проникся.

И проникся, и ужаснулся, но не удивился после того, что сотворили фашисты.

Я много читал немецкой переводной литературы из библиотеки недалеко от дома. Все пытался понять, даже выдвинул гипотезу, что это действовали аутисты, что их вдруг стало много, некая критическая масса людей без воображения.

Долгое время мне снился штурмбаннфюрер СС (почему-то я считал, что все фашисты в этом звании) в начищенных до блеска сапогах. Он поигрывает хлыстом на глазах восторженных немок в кудряшках и лает на своем наречии: «Закройте рот, дуры, я все сказал».

Не без влияния кино для меня связались лай собак и немецкая речь.


— Чем отличаются неполноценные от нормальных? Что со мной не так?

- спросил я Щуку.

Он отмахнулся:

— Сам разбирайся, мне неинтересно, потому что нет такой проблемы, потому что все люди разные. Всегда и во всем должны быть различия. Без этого нет движения. Представь, наша планета остановилась, что планета, вселенная замерла, и нашу землю с одной стороны поджаривает солнце, а с другой – космический холод. Да мы на куски развалимся.

— Но так можно и фашизм оправдать, лишь бы все менялось.

Он резко перескочил на другую тему:

— Послушай лучше мою биографию, поучительно будет. Я ведь добровольно пришел сюда, так сказать, сдался. Что я мог еще, если в голове больше одной извилины, а платят за физическую силу. Извилин в моей голове на порядок больше, чем силы в мышцах, с таким ресурсом работу не найти, а здесь кормят. — Он посмотрел на меня, — Все понятно? Возражений нет? Вот и хорошо. А ведь в те времена я успел, бизнесом позанимался.

Но он недосказал, что-то помешало.


В том периоде Щука был атеистом и любил повторять: «Думай, Спиридон, думай больше, и будет тебе счастье, думай, Спиридон, предавайся чаще полезному занятию, и тебе не придется лезть в холодную воду, — и добавлял: — В Средиземном море я бы еще поплавал, да все некогда». И ждал, что я засмеюсь.


Согласен, друзья дороже денег. Если они настоящие друзья и не посягают на свободу, — так я считаю. Щука не посягал, но иногда раздражал поучениями. Допустим, не совсем удачное сравнение свободы с птицей в небе, избитое, а он, как стервятник, вцепился: «Глупая птица, летает целенаправленно, в поисках пищи. Сугубо материальный интерес, но я не в осуждение, скрывать, что кушать очень хочется — пошлость». И стал пересказывать Чехова.


Я ведь тоже мог привести кучу примеров, где нет материального интереса, исключим пока любовь как универсальную ценность, — хотя бы плавание, любование закатом, вечерние посиделки, запахи степных трав, — но он отмахивался. Я злился. Вмешивался Назар — миротворец: «Мы, действительно, выпали из материальных отношений, кто добровольно, кого отбросило колесо истории, неважно. Но ты, Щука, прав тоже: изображать благополучных в нашем положении глупо, да и зачем. Но, согласитесь, мы получаем уникальный опыт, ибо с нами мир предельно откровенен». Он знал это, как никто другой. У Щуки и у меня есть больничка, чтобы передохнуть в борьбе за существование, а у него и этого нет.


нелишние тараканы


Анфиса перестала зажигать свечи, потеряла к ним интерес. Назар объяснил тем, что я внутренне успокоился, вытравил в себе лишних тараканов, она почувствовала, и тревога ушла. Хотелось уточнить о нелишних тараканах, он почесал затылок, в этом что-то есть. Но с конкретикой не пошло. Оба пришли к выводу, что тараканы нужны, но в меру. Чтобы в голове не было пустот, в которые может затянуть все полезное.


И потекли счастливые дни и ночи. Анфиса выходила только вечерами, смотреть на луну. В море не купалась, я не настаивал.

Подолгу рассматривала открытки с городом у озера и домом, где условно жила и спрашивала:

— Ты не заметил? как живые, смотришь на них, и они каждый раз меняются.

— И правда, — соглашался я, — с первого раза всего не разглядишь, и со второго, и с третьего.


Не спрашивал, она вдруг сама вспомнила:


— Мы жили недалеко, тут наша дача. Стояла машина, большая такая, крытая, с колесами, рядом поменьше, черная с черными стеклами.

— Ствол выглядывал? — спросил я.

— Да, выглядывал, со стороны заднего сидения. В крытую машину грузили вещи, коробки стояли на снегу.


Стоп, не то. Не тот климат. Хотя бывает, редко, но бывает зимой снег. Я вдруг вспомнил, что ни разу не посетил нашу дачу. Почему?

И тут сложилась четкая картина: Анфиса имеет отношение к моему брату. С ним что-то случилось, он послал ее ко мне, чтобы спасти. Он же остается на верную смерть.


Смерти брату не хотелось, но даже я понимаю, что лишился собственности из-за него, чтобы ему достался дом. Такова воля бабули.

— Не смей, осуждать брата! Не смей! У него тяжелая жизнь, — говорила Мария Спиридоновна, и радужки глаз белели.


Трудно, но уговорил ее пройтись до нашей дачи в надежде увидеть брата или хотя бы разобраться, или, что немаловажно, отбросить очередную версию, и еще показать дом, который построил мой отец. Показать, что я не какой-то подкидыш, что у меня есть родные: брат, мамуля, еще дядя Дима и Тарас. Это из тех, кого я знаю. Родни вообще-то полно, как и у других.

Но она не дошла, остановилась полюбоваться на синие ирисы и ярко-оранжевую розу, единственную на кусте с опадающими листьями. Полюбовалась, но не сорвала, а стала собирать сухую траву, сено – солому, приговаривая, как давно мечтала о бессмертниках. Я потянул ее за руку, она вырвалась и повернула назад.

Возвращались мы скорым шагом, я едва успевал за ней. Даже стал волноваться, искать мистический смысл. Даже подумал, может, что-то почувствовала. Что? Следы преступления?

Стемнело, светила яркая луна, вокруг все будто нереальное, я сам пугался. Да и что мы увидим за забором? Заброшенный дом? Дядя Дима уже не способен ни на что, Тарас – флегматик, Егор ничего не делает, потому что отец отпахал и за себя и за него. У мамули нет денег нанимать рабочих.


Бабуля бы справилась, такое имя, недаром добивалась, чтобы внуки называли ее по имени – отчеству Марией Спиридоновной.

Когда она поселилась у нас, это была катастрофа для отца. Трезвым я его почти не видел, он уже в подпитии приходил домой. А что ему было делать, мамуля с бабулей смотрели так, что он захлебывался пивом и долго кашлял.


В школе я плохо понимал объяснения учительниц, как будто они говорили не по-русски. Это такой кошмар, такой кошмар, мамуля хваталась за голову. Пришлось призвать Марию Спиридоновну, до нас она жила в семье у дяди Димы, растила внука Тараса. Ее появление нарушило мои планы на будущее, я ведь надеялся, что мамуля, как Назаркина мать, будет ходить на работу, вечером возвращаться уставшая, не до сына и его школьных оценок.

В доме должна быть одна хозяйка, таков закон природы, говорила она отцу, поэтому гаремы противоестественны. Понятно, на какую жертву шла, поселив у нас бабулю.


Вечер печальных воспоминаний закончился неудачно. Анфиса захотела пить чай из глазурованной, кружки, красивой, будто искристый снег осел на ее стенках. Кружка тяжелая, но это неважно, дело в том, что ее подарила Света, ее любимая форма тюльпана. Тогда она купила еще белую с васильками и сказала, когда умрет, чтобы я пил из нее компот из сухофруктов. Но та кружка пропала, кто-то украл из будки. Осталась глазурованная, как память о ней. Зачем-то вбил себе в голову, что разбитая кружка будет означать смерть любимой. Понимал, неразумно, но привязалось, как белая обезьяна.


Анфиса провела пальцем по шероховатой кружке, что-то почувствовала, возможно, мое лицо как-то изменилось, я подумал, сейчас бросит ее на пол, чтобы разбить, минута напряженного молчания, — отодвинула ее и стала есть яйцо всмятку. Не ела, высасывала студенистую, дрожащую плоть.

— Домашние яйца, можно не варить до конца, сосед угостил.


Не помню, чтобы меня когда-то накрывала волна ревности. До утра не мог уснуть.


Что ни говори, а знание того, что родственники каким-то боком были причастны к революции, вдохновляло на поступки. Но даже себе не мог объяснить, зачем поехал к Светлане. Более деятельный человек удивился бы, почему раньше, еще до Анфисы, не посетил ее. По дороге сообразил, что Светлана и есть сестра Анфисы. Все сходится.


Теща жила на другом конце города, на Корабельной стороне в частном доме. Развалюха еще та. С тех времен домик стал еще меньше, будто глубоко в землю врос. Я постоял под рябиной, вырастить ее в нашем климате довольно сложно.

Бабулин отец, мой прадед Спиридон, завещал посадить на могиле рябину в память о Сибири, откуда родом, чуть ли не потомок декабристов. С первого раза рябина не прижилась, ездили даже в Никитский ботанический за саженцем, выросло дерево – лопух, ползучее, все в пуху. Пухнастое дерево, — называла его мамуля. Каждый год Егор под мамулиным присмотром выкорчевывает его, но ветки опять быстро укореняются и растут на могиле стеной, закрывая памятник.


Я стоял у рябины, кто-то выглянул в окно, вышла китовидная молодуха с коляской. Сердце ёкнуло, неужели Светлана? Так изменилась? Почему-то сразу не обратил внимания на высокий рост женщины. У нее должно быть большое любящее сердце.

— Что вам надо? – неожиданно недружелюбно спросила она.

— Я к Светлане, я не посторонний ей.

— Нет ее, их нет, сдали нам дом и уехали.

— Куда?

— Далеко, – она подозрительно оглядела меня, — велели никому не говорить.


Ночью пришло понимание: Анфиса – сестра Светланы, я теперь на ней женат. Все сошлось, и я успокоился.


Как и обещал осенью, то есть тридцатого ноября, утром явился Ас. Огляделся, вырвал из моей руки свечу. Не помню, чтобы зажигал. Вперед выступила Анфиса, и заговорила, обращаясь к нему:

— Она добрая, красивая, молодая девушка. Ей нравился один мальчик, принц, но она была бедная простая девушка. Она думала, что она ему не нравится. Он не смотрел на нее, не думал о ней, но это казалось только ей. Однажды ей выпала возможность поехать на бал. И там они встретились. — Ас отступил, она продолжала говорить: — Это была любовь с первого взгляда. Но судьба их разделила, девушка осталась жить в маленькой деревне, а принц уехал в другую страну. Но после долгих лет они снова встретились и жили долго и счастливо, и у них было много ребятишек.

— А у вас много детей? – спросил я.

Ас побагровел, затрясся, я впервые видел танец мужского живота и не мог отвести глаз.

— Немедленно, слышишь? Немедленно собирайся и уматывай отсюда, иначе я не отвечаю за себя.


Он ушел. Под вечер вернулся вдвоем с Егором. Я не сразу узнал брата. Темным загаром и пестрой одеждой (красная куртка, под ней красный спортивный костюм, зеленая бейсболка и желтые кроссовки) походил на африканца. Посмотрел на Анфису и не удивился, будто знал ее и ожидал здесь увидеть, похлопал по плечу Аса, ничего, сейчас все утрясет, повернулся ко мне: «Собирайтесь, оба, вас ждет незабываемое путешествие», — и стал кому-то звонить.

Анфиса смотрела на меня, на брата, пытаясь понять, что происходит. Ее беспокойство передалось мне, и я не мог отыскать вещи. Только пара футболок, куртка и свитер. Все ее сложил в рюкзак, не забыл открытки и семейное фото с мамулей, бабулей, дядей Димой, Тарасом, Егором и мной – маленьким Спиридончиком. Отец был на работе.


Часть

II

. Дао


поехали


В сумерках у ворот остановился Камаз. Пока доехал, так рокотал, что я подумал, улицу Военных строителей утюжит бэтр, как говорят контрактники. Приглядевшись, узнал крытый кузов, в котором возят армию.

— Карета подана, прошу. – Брат размашисто взмахнул бейсболкой, как клоун на арене цирка, и, поклонился, застыв в позе ласточки.

Анфиса свысока посмотрела на него и отвернулась. Мужчина в камуфляже помог ей забраться в крытый кузов. Я получил тычок в спину, взлетел следом и обомлел: вдоль бортов сидели женщины, ярко и не по сезону легко одетые. Попал в рай. Рай и ад одновременно. Куда везут их в неженских условиях, красивых, печальных, одиноких?

Машина дернулась, набирая скорость. Я упал на чьи-то колени, получил ощутимый тычок в бок остреньким кулачком и с трудом выпрямился. Под визги и тычки, пытаясь удержаться и не уронить Анфису, нащупывал свободное место. Нежная ручка скользнула по моей груди: «Эй, ты, недоделок, давай сюда». Женщина подвинулась, я усадил Анфису на скамью, сам пристроился рядом на дощатом полу. Неровный участок скоро перейдет в асфальтированную дорогу, а пока я на колдобинах больно ударялся задним местом. Подбрасывало так, еще немного, и из шейных позвонков слетит голова, как пробка из бутылки. Я плохо соображал, только старался удерживать Анфису. Так думал, в действительности за нее держался, а она хихикала, как будто я ее щекотал. В какой-то момент, чтобы не упасть на спину, потянул ее на себя, кто-то из женщин предупредил: «Но-но, только без секса, хотя бы здесь». «Почему нет?» — возразил другой женский голос. Машина резко тормознула, пассажирки заволновались громким, но нестройным хором.

Ухабы кончились, мы поехали по ровной дороге. В щели пробивался свет от встречных машин. Я мог расслабиться и наблюдать сорок красивых женских ножек, потолще и потоньше, ровных и с рельефами мускул, — разнокалиберных, как бы отметил Назар. Нравились все, я не гурман, как бы сказал брат. Думаю, пассажирки незамужние, женщины при мужьях ездят в авто. Жалко их, беспомощных и беззащитных. Анфису тоже жалко, я рядом, а что толку, если не знаю, куда нас везут.


В дальнем, самом темном углу неожиданно поднялась женщина в светлом. Заныл желудок: знакомый силуэт Светланы в белом платье невесты. «Какое платье, сроду не носила, на мне были джинсы и розовая футболка», — спорила она. Разве так важно?


— Что встала, в туалет хочешь? – спросила женщина, в чьи коленки я невольно упирался.

Вокруг захихикали.

— Спина заболела, трясет невозможно.

Завершила она матерным словом. Нет, не Светлана. Разочарование и облегчение, не придется объясняться, что я не один.


По едва уловимым изменениям поз, но я улавливаю, почувствовал, что не остался незамеченным. Их красивые руки тянутся в мою сторону. А как они держат спину, — настоящие аристократки. Кто дремлет и не контролирует себя, все равно выглядят изящно, как актрисы. Почему как? Столько женщин и все в юбках, это о чем-то говорит. Почему я не догадался раньше, что они из театра! Анфису везут в тот город, где она играла на сцене, где привычное окружение, туда, где восстановится ее память, там ее родные. Она попала в аварию, травма головы, амнезия, знаменитая актриса, вот кто она.

Камаз притормозил, в кузов забрался человек, большой, в камуфляже, больно наступил на ногу, пробираясь в сторону кабины.

Анфиса продолжала дремать, опустив голову. Было холодно, и я пожалел, что не взял теплых вещей: легкая куртка продувала, а свитер отдал Анфисе. Ее укачало, и она уснула, прижавшись ко мне.


«Холодрыга, согреть некому. Вы чё тут, для мебели?» — пронзительный женский голос заглушил шум мотора.

Яркий свет ослепил, сначала не понял, откуда, решил, комета прилетела, луч качнулся в сторону, я догадался, — фонарь,

Лица женщин высвечивались хаотично, но вскоре наметилась закономерность: луч скользил по относительно молодым и задерживался на юных. Юных мало, да и те закрылись: кто ладонями, кто длинными волосами, кто отвернулся.

Фонарь включил охранник у кабины, в комуфляже и со стволом.

— Кому холодно? Кого согреть?

Другой охранник, судя по разлету плеч, тот самый, что наступил на ногу, еще толстомордее, хрипло спросил:

— Что замолчали? Потеплело? Ничего, в Сибири отогреетесь, — засмеялся он.

Нет, не актрисы. Те не позволили бы подобных шуток. Актрис в кузове Камаза не перевозят, — здравая мысль слегка запоздала. А кого тогда перевозят кроме военных? Не похоже, чтобы нас везли на учения.


Значит, в Сибирь, знакомой дорогой, туда меня возила мамуля, самолетом, а потом поездом в Тобольск. Холод, снегу по колено, а мы все не могли отыскать дом сибирского шамана.

Отец огорчился, что мамуля не догадалась сводить меня в музей. Редкая история в тех местах, по насыщенности сравнима разве только с нашим городом, сыну было бы интересно.


Я бы не хотел даже ради музея в Сибирь: путь долгий, край холодный, недаром туда ссылали.

Напрасно уговаривал себя, что любое путешествие на пользу человеку. Дао – путь к себе, самопознание в чистом виде.


Только бы нам с Анфисой не потеряться на сибирских просторах. Жаль, что паспорт у мамули, а то бы при удобном случае женился на Анфисе. Так легче отыскать друг друга. Женщины легкомысленны, не просчитывают риски, я ведь помню, как отреагировала Светлана на мое предложение, не разобралась во мне, а вдруг я деспот, захлопала в ладоши, как интересно! да-да, хочет замуж! потому что там еще не была. Чуть не спросил: а где уже побывала? но понимал, бестактным вопросом разрушу свое счастье.

Все было спонтанно и неизбежно, как должен поступить мужчина.

Анфиса переживает, мне не говорит, но ведь каждая женщина хочет замуж.

Щука бы нашел выход: обратился бы к шаману, их там, в Сибири много, если надо, нырнул бы в прорубь, он такой, азартный, если захочет. И я нырну, за себя и за любимую. Работу найду, любую, хоть горшки обжигать. Как молодой умелец. Изба из толстых бревен без штукатурки, наличники ярко-зеленые с цветочками, в крытом дворе куча глины. Зашли с мамулей в избу и наткнулись еще на кучу глины. У окна молодой человек в возрасте Егора на круге лепит горшок. Экскурсовод рассказал, что умелец даже в Италию съездил познакомиться с народными ремеслами.

Один лепит, другой рассказывает, а мужчина за моей спиной завидует: «Сиди, лепи, эх, поменялся бы с ним. Мечтаю в Италию съездить, на гондолах покататься». Я подумал, но не сказал, что у нас не хуже, на моторной лодке можно покататься.


Горшки мы купили. Отец ворчал, нашли, что тащить из Сибири. Потом их раздарили, кроме одного, валялся на балконе. Брат предлагал расколоть на древние черепки. Но бабули приспособила для своего сада.


И еще мы с мамулей на обратном пути посетили падающую башню, как в Италии. У нас с итальянцами родственные души. Я поднялся по винтовой лестнице, мамуля осталась внизу из-за высокого давления. Нас привели в большое помещение с любопытным эффектом: что говорилось даже шепотом в одном углу, слышно было в другом.

Когда мы ехали в поезде домой, мамуля рассказала о провокаторах, были такие до революции, профессионалы, за деньги народ обманывали. Я спросил про наше время, она ответила, что мне об этом знать ни к чему, потому что я сам себе провокатор.

Как сказать, прирожденные провокаторши – это женщины, умеют соблазнить на интим.


Сначала не понял, где заговорило: «Солнечный зайчик скользнул по моему лицу, я попыталась поймать его, но он ускользнул», — а когда понял, обомлел, случилось то, чего я бы не хотел, Анфиса проснулась. «Отблеск оконного стекла? Я почувствовала тепло на ноге, лице, руке, наконец поняла, кто-то направил на меня зеркало, кто-то играл со мной, но в глаза яркий луч не направлял. Ну, конечно, это он, ах, ты, ну, держись! Он прятался за домом, но я увидела. Мне стало весело, и я побежала в его сторону. Когда завернула за угол дома, он исчез. Даже засомневалась, был ли он, или это отражение от форточки, качающейся на ветру? Но стояла безветренная погода. Я повернула назад и почувствовала, как солнечный зайчик снова заскользил по моему лицу».


По ее лицу заскользил яркий луч света. Она сидела неподвижно, не пытаясь закрыться.


— Тю, мозгами тронутая. Нырок, ты че, спишь? Как она тут затесалась? Куда ее везти. Таких не берут, у них рефлексы не срабатывают, клиент на ней, а она чушь несет, сбивает с ритма, за борт ее. — Прервалось дыхание, заныло сердце, страшно, будто в грозу в голой степи ждешь удара молнии. И надеешься, что пронесет. Но то неразумная природа, стихия, против тебя лично козней не строит, а тут куда хуже и безнадежнее, тут стихия целенаправленная. Я приготовился броситься под пули, защищая Анфису. Альтернативы нет, ибо без любимой женщины жизнь обречена на муки, и нет смысла продолжать ее. Луч сдвинулся и ослепил глаза, — И этот, блаженный, кулаки сжал, ты глянь. – Толстомордый приподнялся. — Давай вдвоем выкинем их, просторнее станет.

— Не связывайся, обещал Егору привезти на место, брат его. Учти, сверх лимита.

— Фадея? Неучтенка? Тады ладно.


Анфиса ничего не замечала и говорила, то повышая, то понижая голос: «Он сидел на скамейке на том самом месте, откуда я убежала. Значит, я не ошиблась, он играл со мной. Что ж, будем играть вместе, я завернула за угол дома и побежала. Сколько хватило сил. Сил хватало, я легкая. Тихо подошла со стороны, с какой он не ждал:

— Нехорошо так делать. А если бы я ослепла?

Он резко повернул голову, увидел меня и улыбнулся. Я, наверное, тоже улыбалась, не могла сердиться на него. Мне нравилась его улыбка, мне нравился он.

— Хочешь? бери, — он протянул мне зеркало.

Увлекательное занятие, пускать солнечных зайчиков. Но мне не повезло: на балкон вышла женщина, и мой зайчик попал ей в глаза. Она закрыла лицо рукой, и мы, не сговариваясь, побежали в сторону моря. Остановились на самой кромке суши, и он сказал:

— С тобой весело, ты не похожа на других девчонок.

— Мне с тобой тоже нравится.

Я не спросила, что во мне есть такого, чего он не нашел у других девчонок. И он тоже не спросил, мы без слов поняли друг друга. Зачем спрашивать, если нам вместе хорошо. Он взял меня за руку и сказал:

— Скоро лето. Можно будет плавать и нырять. Ты никуда не поедешь?

Я почувствовала, как напряглись его пальцы и сжали мою ладонь.

— Нет.

— Я тоже.

Напряжение спало, он отпустил мою руку, наклонился, взял гальку и протянул мне.

— Кинь в воду, а я попытаюсь попасть в то же место.

Мы кидали гальку, смеялись и не хотели расставаться».


Она замолчала, и я услышал рядом хрипловатый голос: «Жаль этим летом ни разу на море не была». — «Что так? Заработалась? Устала бабки считать? » — насмешливо спросила соседка. «Ага, а трясусь в этом автозаке так, от скуки». — «А я в детстве влюбилась…» , — «Тю, еще детство помнишь, а я давно забыла». — «С такой работой собственное имя забудешь».

И понеслось со всех сторон: «Есть клиенты, предпочитают собачьи клички». – «В честь любимой собачки. Гордись!» — «Им так легче кайф словить». — «Имя может напомнить о многом, о грустном, например». – «Слово какое знаешь: грустный, сказала бы…» И сказала.

Анфисин тяжелый вздох совпал с грозным окриком охранника: «Разговоры прекратить!», — наступила тишина. Только шум мотора.


Напряжение спало, все живы. Хорошо, что есть старший брат, а то бы валялся на дороге с разбитым черепом.

Теплое чувство согрело грудь. Жаль, расстались мы с ним не очень хорошо. А все мамуля, решившая нас со Светланой развести. Я всегда любил брата и считал, что любовь была взаимной, даже не сомневался. Злые силы разрушили мое счастье, и брат был не на моей стороне. Он был на стороне мамули, так вышло, но продолжаю беззаветно любить его, почти как отца, но его я редко видел, а Егор всегда был рядом.


Я погрузился в воспоминания о брате, о том, как он защищал меня маленького от хулиганов (не помню, но ведь могло быть), как делился со мной последним (почему нет? Все еще впереди). Щука обещал: ожидай хорошего, и оно придет подобно солнцу, ибо мир мы творим сами. Пока не пришло, но от воспоминаний было тепло и дремотно. Женское окружение как большая грудь, согревало меня, было хорошо и уютно, как в материнском лоне. И тихий голос Анфисы: «Милая, ты пришла и осветила все вокруг, солнышко мое, будь всегда со мной. Твой нежный переливчатый смех – призыв я вспоминаю, когда тебя нет рядом. Мне снится, как ты мелькаешь в лесу между деревьями, я спешу за тобой, ловлю и не могу поймать. Я был неправ, я не должен был так поступать, прости, тебя нет нигде и ты повсюду. Я не должен был тебя отпускать одну. Ты манишь меня, куда?» Голос все тише, и она, наконец, уснула.


Брата я не видел, пожалуй, с осени, мамулю столько же. Как-то зашел к ним, виноград принес, собрал на винограднике винзавода «Золотая балка». Открыл Егор, взял виноград, стоит, смотрит и молчит. Мамуля вышла, увидела меня: «А ну, кыш отсюда, заразы в доме не хватало», — и полотенцем замахнулась, так мух отгоняла. «Забудь дорогу сюда», — услышал я, когда стал спускаться по ступеням. Думаю, она все еще обижалась на тещу.


Егор ее рыцарь и делает, как она скажет. В детстве я напрягал его, потому что он был старше и должен был заботиться обо мне. Он ходил в третий класс, когда я родился, и мы некоторое время существовали параллельно. Но потом меня стали выводить во двор играть в песочнице, а старший брат должен следить за мной. Мамуля наставляла, чтобы ребенок, то есть я, не засыпал песком себе глаза, не совал в рот собачьи какашки, чтобы меня не обижали и, не дай бог, не украли.


— Не пугай Спиридона, — возмущался отец.

А брат добавлял:

— Кому он нужен.

Ему очень не хотелось торчать у песочницы, когда друзья собирались у гаражей и шли к морю на понтоны. Эх, искупаться бы сейчас, всю тоску и печаль бы смыло.


Я пытался понять, где мы едем, но лишь луна и яркие звезды заглядывали в узкое оконце.

Машина сбавила скорость и остановилась, Нырок без ствола прошел мимо и спрыгнул на землю.

— Граница, — прошептала женщина рядом.

— Что будет? – спросил кто-то тревожно .

— Пропустят, у них все схвачено.

Стояли недолго, Нырок занял место, мы резко тронулись, Анфису сильно качнуло, но она не проснулась.

Фары редких машин сквозь щели навеса выхватывали из тьмы лица спящих женщин. Их тела дружно покачивались из стороны в сторону, и казалось, что они неживые, что я вижу танец привидений.

— Слышь, Нырок, можа пристроимся к какой? – услышал я громкий шепот.

— Нельзя отвлекаться, разбегутся.

— Ты чё, зачем им, сами просились, ну чё ты, паспорта у них забрали.

— Ну и что, тут у половины паспортов нет. — Нырок помолчал. — Просил же приковать к борту, нет, следи за каждой.

— Крикливых прихлопнуть, как мух, и туда, делов-то.

— Трасса под наблюдением, — Нырок тяжело вздохнул и заговорил другим голосом: — Помнишь Зинаиду? Красивая такая. Ну, мы везли ее, неужели забыл?

— Ты чё, Ныр, давно было, столько их, красивых перевезли с тех пор. Да и не Зина она, Ирина, в паспорте посмотрел.

— Жил я с ней.

— Это как?

— Так. Я тогда и забрал ее. Хату снял, в честь Высоцкого стала Зиной, бабла хватало, одна такая ходка, и отдыхай. Она хозяйственная была. Живи не тужи. Сбежала, паспорт нашла, что ей, я уезжал надолго, а она дома сидела. Пытался в соцсетях отыскать, через свои каналы, шеф обещал, от нас еще никто не сбегал. Бросил. Какой смысл, ведь она ничего не украла. Расставания неизбежны, — говорила она, — так мир устроен, мы рождаемся, живем и умираем. Если сидеть на одном месте, тоска в гроб загонит раньше срока. Ведь все хорошо было. Ан, нет, заскучала. Черт! Вспомнится же. Ладно, спи, не буду мешать.

— Не могу, дорога всегда возбуждает, уезжаешь из дома, чего-то ждешь, на что-то надеешься. Ирину помню, фигуристая.


«Спиря, спишь? Не спи, смотри, какой рассвет», услышал я шепот Анфисы и заглянул через щель, действительно, красиво, хотя, на мой вкус, избыток розового. Краем глаза заметил, как Нырок дернул головой, посмотрел в оконце и повернулся к напарнику:

— Замануха эти все рассветы и закаты, потом наступит серый день, за ним темная ночь. Не замечал? Бабы на полную луну дуреют.

Больше я ничего не слышал.


Проснулся, машина стояла, зычный голос за бортом: «Вылезай, приехали!» В кузов запрыгнул мужчина в камуфляже.

— Эй, охрана! Спите?

— Привет, Никита. Забирай. Вот список, — Нырок протянул ему бумагу.

Расстрельный, — подумал я, — как в сталинские времена. Накатила безнадега, как будто в последний раз смотрю на это небо, скудно осветленное рассветом, черный цвет ночи сменился серым утром.

Никита посмотрел на спящих женщин, повернулся к Нырку:

— Все мои?

— Нет, не все.


Нырок стал хватать за плечи и трясти женщин. Они неохотно просыпались, с трудом поднимались и неловко спрыгивали на землю. Я тоже спрыгнул, подхватил Анфису и бережно поставил на мокрый от мелкого не то дождя, не то снега гравий. Это была площадка, с трех сторон окруженная стройными соснами, на ветках лежал снег. По-южному легко одетые женщины, самая юная в босоножках, стояли неподвижно, будто не чувствовали холода. Никита рядом с ними кому-то звонил.


Если на расстрел, я их не брошу, но Анфису надо спасать. План такой: я бегу в одну сторону, отвлекаю охрану, а она в другую и прячется в лесу. Но ведь ей не объяснить, чтобы за мной не бежала.

Я прижал ее к груди, буду падать, прикрою своим телом. Очень хотелось запеть что-нибудь революционное, но ничего не вспоминалось, пустота звенящая. Смущало отсутствие стены, нигде не было даже павильона. Как без нее будут пускать в расход? или в распыл? На их сленге. По-нашему, расстрел. Значит, нас поведут лесом, значит, есть шанс спастись. Думай, Спиридон!


Мысль, что нас привезли на расстрел, и мне не по силам спасти Анфису, и тем самым предотвратить трагедию, угнетала, я ничего не мог придумать.

Одна из обреченных женщин гордо подняла голову и спросила: «Где обещанные китайцы? Дурку не гони, вези к ним, как обещано». Другие женщины поддержали ее, сколько можно ждать, такая холодрыга.

— Чуток обождите, будут вам китайцы, автобуса ждем, — пообещал Никита и стал их пересчитывать.


Мы с Анфисой отошли. Нас из кузова заметил Нырок и замахал:

— Эй, вы, че стоите, не приехали еще.


Мы продолжили путь, было все холоднее и холоднее. Нырок кинул нам меховую куртку на двоих, порылся в сумке, запахло колбасой. Анфиса от бутерброда отказалась. Я ел, а она бормотала: «Мы любили друг друга, но он исчез. А теперь я люблю тебя». Но смотрела она куда-то в угол, я переспросил:

— Кого ты теперь любишь?

— Да тебя же. Я спускалась сверху вниз, высоко подняв голову, и выглядела как графиня, и волосы у меня были шелковистые и блестящие.

— Спускаются всегда сверху, — поправил я.

Она зажала уши ладонями и затрясла головой:

— Сквозь мои иглы проходит миллион волос, светлых, темных, искристых и без блеска как неотшлифованный мрамор. Я обожаю их, мне по кайфу укрощать строптивых и запутанных, превращать их в нежные и покладистые. — Что-то новенькое, и голос изменился, четкий, с визгливыми нотами, похоже, повторяла психолога тренинга личностного роста. Я тоже посещал, мамуля заставляла. — То, что называется детскими воспоминаниями, возникает спонтанно, но не беспричинно. Яркие краски неба, спокойное море, луг с цветами погружают в глубокое детство. И еще ночные кошмары. Страх, что поймают, зарежут, поезд с родителями уйдет без меня. Я падаю с лестницы. Но самый страшный сон – о матери, ее искаженное от ужаса лицо. Будто она предвидела всю мою жизнь. Что скажешь, Спиря?

— Из детства запомнился свист паровозного гудка, когда я лежал в постели и не мог уснуть. С тех пор всегда мечтал о путешествиях.


В детстве завораживало все, что двигалось и вращалось: колеса паровозов, мамина швейная машинка, я любил смотреть на облака и еще на бурные горные реки. Однажды был бурный ручей, когда я с отцом заблудился в лесу и пошел сильный дождь.

И еще лай собак. Они меня кусали много раз, остались шрамы на руках и на ноге, но я их не боялся в детстве и не боюсь до сих пор. Кусали, потому что не боюсь? Как в психоанализе, шиворот-навыворот.


— Ладно, я, но Ирка, она ведь универ окончила и лишняя оказалась, — услышал я Нырка

— Бабы лишними не бывают, их можно в бордель пристроить, а нас только воевать.

— Или рабами.

— Таких, как мы с тобой? Не получится, только воевать.


Анфиса нашептывала мне на ухо, будто читала книгу: « Сиреневое платье с серебристыми переливами, с кудрявыми белыми лилиями в зеленом орнаменте листьев. Туфли зеленые на серых, прозрачных как паутинка колготках. Пасмурное утро — достойный фон элегантной одежде. Мы вдвоем долго стояли на мосту и смотрели на воду, закованную в бетон. Странное ощущение: мокрая от дождя набережная, мокрая от дождя и отраженные в лужах деревья казались теплее и живее неспокойной, темной до черноты воды, — зловещей и нереальной. Потом мы прошлись по набережной. Под навесом увидели столики, он предложил выпить кофе, но я мечтала спрятаться, закрыться от воды, закованной в бетон, и отказалась».


Пожалуй, она была в Питере, именно там много воды, закованной в бетон. Или Венеция, но там вряд ли столько бетона. Хотел спросить, но машина резко остановилась, Нырок спрыгнул на землю. Донесся галдеж, как будто в курятник забрался волк. В кузов одна за другой полезли женщины в дутых куртках с искусственным мехом и в валенках, внося разнообразие в монотонную дорогу. Они сели и запели русские народные песни. Нырок и напарник держали стволы наготове.


Нас, наконец, выгрузили у заснеженного поля с редкими постройками. В сумерках призрачно развернулась далекая панорама большого индустриального города с заводскими трубами и силуэтами небоскребов.

Откуда-то появились мужчины в камуфляжах, окружили женщин и стали щупать сквозь толстые куртки груди и ягодицы. Женщины вяло отмахивались. Один подошел к Анфисе, косясь на меня. «Этих не трогать, они отдельно», — сказал Нырок, мужчина отошел.


Камаз завелся, тронулся с места, стал набирать скорость, Нырок запрыгнул в кузов и крикнул:

— Эй, брат Фадея! Береги свою блаженную!


Женщин увезли в комфортабельном автобусе, вскоре появилась газель. Анфису посадили впереди, рядом со мной тоже сел охранник.

Резко потемнело, в отблесках огней снег уже не казался грязно-серым. Фары машин со встречной полосы высвечивали усталое лицо охранника. Спрашивать, что это за город, желания не было.


плен


Газель остановилась у ворот, шофер просигналил, откуда-то появился сгорбленный мужичок, одетый, как охранники, но в валенках по колено. Мужичок с ноготок в лес за дровами собрался. Налегая всем телом, раздвинул ворота, махнул рукой, и мы въехали на территорию с заснеженными корпусами. Остановились у длинного здания с вязью труб по бетонным стенам. Охранник ткнул меня в бок, взял Анфису за локоть и повел, не оглядываясь. Я заспешил следом. Было холодно, я замерз, но старался запомнить, где мы идем. Обратил внимание на высокий забор без колючей проволоки, кое-где отметил провалы. Не зона.

Внутри промкорпуса еще холоднее, где-то грохотало, от слабого освещения я почти ничего не различал. Замедлил шаг, но меня подтолкнули, и я чуть не скатился по ступеням. В подвал, так обычно поступают с пленными.


Охранник с усилием открыл пуленепробиваемую дверь.

— Ваши апартаменты, — засмеялся он. — Давай, шевелись.

Я получил тычок в спину, скорее дружеский, Анфису не тронули, она сама вошла, включился свет под потолком, дверь закрылась.

В тишине звонко капала вода в оцинкованный таз из ржавой трубы.

— Зато тепло. – Я попытался обнять ее, но она отстранилась.

Бледные губы дрожали, ей было страшно впервые за все путешествие. Наверное, боится крыс. Мне тоже стало не по себе, но я увидел еду на тумбочке. Приятный сюрприз: в глубокой тарелке булки в розовой глазури, ватрушки с творогом и кольцо, посыпанное арахисом, — все круглой формы. В наше время только женщины способны на что-нибудь хорошее.


— Еда в открытом доступе. Значит, крыс нет, они бы все сожрали и крошек не оставили. Едим. — Но она не двигалась, — Не бойся, будем спать при свете.

— Будем спать при свете, — повторила она и ткнула в ватрушку: — Дрожжевое тесто, не ем.

Я не разбирался, просто жевал и запивал водой из пластмассовой бутылки. Она пристально вглядывалась в плесневелые разводы по когда-то белой штукатурке и бормотала: «Жар-птица, блеснув короной, улыбнулась ярко накрашенным ртом бабушки Нины и стала пропадать в сером тумане, пока не превратилась в сияющую точку».

Про бабушку Нину слышал впервые, но к чему ее приложить, если биография Анфисы никак не складывалась. Да и не время думать о биографии. Я огляделся в поисках постели.

— Там, – она показала в темный угол за трубой.

Труба теплая, за ней валялся матрац, покрытый серым суконным одеялом из времен детства моего отца, на нем две стеганные серые куртки и такие же штаны. Костюм оказался мне впору. Анфисе куртка доходила до колена, штанины гармошкой спадали на пол, руки глубоко упрятались в рукава, высовывалось только маленькое личико. Мелькнула мысль, но быстро затерялась в потоке новых впечатлений.

Вода уже не капала, а текла струйкой, я поискал туалет. Нашел быстро, в стиле минимализма: просто дыра, зато была дверь и внутри лампочка.


Все быстро меняется, не успеваешь соображать, но все же старайся отделять главное от второстепенного, этим облегчишь себе жизнь, — наставлял Щука. Мера событий определяется болью. Прислушайся к боли, задумайся, почему болит, для тебя это важнее вращения земли вокруг своей оси и вокруг Солнца.

Я тогда поспорил: без солнца не было бы ничего. Но он возразил: думать нужно о том, что можешь изменить, а вращение звезд и планет от тебя не зависит. Этим мир и прекрасен, как прекрасно все, что получаешь по праву рождения. А любовь? — спросил я. Любовь как солнце, от тебя не зависит. Как это? — не поверил я. Если бы зависела, счастливыми были бы, кто этого хочет. Но в жизни кому как повезет. И солнце не везде греет, есть полюса холода.

В этом смысле мне повезло, в удачном месте родился, спасибо мамуле и отцу, а также бабуле за то, что на моей малой родине солнце и светит и греет.


Анфиса взяла булку, но не ела, а разламывала на мелкие кусочки, будто собралась кормить голубей. Погрузилась в себя, это надолго. Но ведь надо отдыхать, неизвестно, что нас ждет завтра. Я поднял ее, такую легкую, и бережно положил на матрац.

— На новом месте приснись жених невесте, — засмеялась она и вздрогнула: за стенкой что-то загудело, застучало, заухало,

Задрожал пол, грохот такой, что она заткнула уши, но это не помешало ей продолжать говорить: «Помнишь, как мы с тобой в легких куртках промокли насквозь. Вдруг резко похолодало, и пошел снег. Куртки и джинсы покрылись серебристым инеем как сединой. Ты кашлял всю зиму, надрывался, кровь шла горлом. Летом все прошло».

Грохот прекратился, я обнял ее, она не сопротивлялась.


Когда-то избегал бомжих, считал, что от них дурно пахнет. Но ее тело благоухало. Понимаю, оно не может благоухать. Но я реально ощущал необыкновенный запах. Как собака, которая чует запах своего хозяина.

Щука говорил: человек живет разумом и в любые ощущения вкладывает свой смысл.


— Я была замужем и не раз, – шептала она, — Ты мне это простишь?

— Я ведь тоже был женат, правда, один раз.

— Ты не бросишь меня?


Нет, нет, никогда! Только смерть способна разлучить нас. Волна счастья накрыла теплом. Она задремала, объятия ослабли, но я не отпускал ее, и мне было не страшно.


Мы с Щукой как-то обсуждали, что нас делает счастливыми. Душевное здоровье – необходимое условие, — сказал он. Кто с этим будет спорить, крылатая фраза

Психолог на тренинге советовал стремиться к согласию с собой. Может, кто и понимает, что за этим кроется на самом деле, для меня все это – ахинея, любимое словечко отца, когда он отбивался от мамули и бабули. Силы не равны, женщины придирались к каждому слову, поэтому он ничего лишнего себе не позволял.


Щука считал, что собака зарыта глубоко, и не только в нас. Если ты знаешь, что нельзя воровать, но должен украсть еду, чтобы не умереть с голоду или накормить любимую, какое тут согласие даже при душевном здоровье. Я возразил, что готов умереть, но спасти любимую.

— Даже ценой чужой жизни?

— Да, — ответил я.

— А если убьешь, но ее не спасешь? – спросил он.

Я понял, что это и есть величайшая трагедия. Непроизвольно дернувшись, разбудил Анфису. Она испуганно посмотрела на меня, на стены, я боялся слез и криков, и чтобы отвлечь, достал ее открытки и семейную фотографию. От открыток отказалась, но фотографией заинтересовалась. Семейка Засыпко в лице бабули, ее дочери, сына и трех внуков.

Анфисин палец безошибочно задержался на семени, из которого вырос представленный на фото родовой куст, — на бабуле. Яркая брюнетка, пристальный взгляд, — не обманешь. По образному выражению отца: от взгляда тещи кони падают. Губы в темной помаде судорожно перекосились, попадись ей враг отечества, запытает в царских застенках. Мамуля с аккуратненькой улыбочкой рядом с родительницей невыразительна.


— Ты, – Анфиса ткнула в меня годовалого, — рядом тоже ты, но старше.

— Это Тарас, сын дяди Димы.


Широкоплечий, с добродушной улыбкой Дядя Дима нависает над всеми — круглоголовый филин оберегает нас своими крыльями. Безобиднее я не встречал, разве что Назар. В отличие от Назара он женат. Его жены на фотографии нет. Но ее хорошо помню: на редкость толстая тетя Катя и такая быстрая, все куда-то спешила и откуда-то возвращалась, чтобы куда-то опять поспешить. Как говорила бабуля: ни посидеть, ни поговорить.

После отъезда дяди Димы на заработки тетя Катя перестала выходить из дома. Иногда звонила нам, чтобы Егор съездил в магазин за едой. Возил сосед – таксист, потом подгонял машину к самому подъезду, чтобы легче носить коробки с едой. Когда Егор первый раз покупал по списку, думал, тетя Катя открывает продуктовый магазин, не поверил, что еда на неделю.

Егор – точная копия отца, но отец его не любил, а бабуля обожала. Считается, что похожие люди притягиваются, почему в нашей семье не так, не знаю.

Отец и Егор длиннолицые, все остальные: мамуля, дядя Дима, Тарас и я — круглоголовые в бабулю. « Сильна, Мария Спиридоновна! — восхищался отец, — еще немного, и я таким же стану». Он раздувал щеки и растягивал рот. Со временем мое лицо вытянулось, ведь зеркало не ошибается, надеюсь, что это так, хотелось бы.


— Мне жалко тебя, потому что никто тебя не любит. Разве что они, — Анфиса безошибочно показала на дядю Диму и Тараса.

— Отец любил меня. Но на фотографии его нет, был на работе.


Она прижалась ко мне, нашептывая ласковые слова, но сил не было отвечать, я погружался в сон.

На снегу, под мертвым обрубком дерева что-то полыхало, ярко-красное, но не костер, потому что не было дыма. Я продвигался медленно, проваливаясь в сугроб. Красное пятно похоже на кровь, нет, не пятно, нечто выпуклое. Мяч? Яблоко? Гитара? Женский торс? Ни за что бы не догадался: темно-красная груша, так и просилась в рот. Брызнул сок и потек по подбородку. Откуда-то сверху, с небес смеялась Анфиса: муж объелся груш. На вершине сосны сидела ворона. Смотрела в упор круглым глазом, но так и не закаркала.

Еще груша, на снегу, вон еще, по полю рассыпаны, все не собрать и класть некуда. Разве что в кучу сложить.

Вот и Щука, из леса выполз, тащит на санках железную бочку, нахохлился как птица, упирается валенками в сугроб, медленно приближается.

— Вкусно? – спросил он.

Груши рассыпал он, да, вкусно, но зачем под мертвое дерево – обрубок? Еще бы на могильный холм положил.

От порыва ветра дерево заскрипело, снег поскрипывал под ногами Щуки, он удалялся.


— А не слабо вырастить дерево из зернышка! — крикнул я.

— Засунь его в дрожжевое тесто. Запомни, в дрожжевое. Главное, не забывай поливать.


Утром разбудил молодой парень в камуфляже с наушниками в ушах. Он слушал музыку, слегка покачиваясь, и без интереса наблюдал, как я закатывал рукава и штанины на Анфисе, созерцающей потолок в густой паутине.

Он один, а нас двое. Нет, не сейчас, она не поймет, если я побегу, никакой гарантии, что она побежит за мной.


Наверху парня сменил мужчина в возрасте Егора. Он кивнул, и мы поспешили за его широкой спиной. Я держал Анфису за руку, а вокруг нас что-то двигалось, вращалось, спускалось сверху. Мир пришел в движение нажатием кнопки. И нажатием кнопки замрет.

Все относительно: вход, он же выход, включатель, он же выключатель, не надо впадать в отчаяние, смеется тот, кто смеется последним.

В голове мелькнуло, но додумать не успел, под ногами оказался высокий порог, я переступил, Анфиса споткнулась, удержалась, но от встряски штанины раскатались. Мы оказались в аду с пышущей жаром печью у дальней стены. Я шагнул вперед и получил ощутимый удар по голове. Надо мной плыли решетки, сковородки и прочая утварь. В основном решетки.

Анфиса боролась со штанинами, то одну подтягивала, то другую закатывала и телодвижениями походила на клоуна в цирке. Смеяться зрителей не было. Вообще никого, кроме нас — пленных и широкой спины. Были наверняка, но я не видел, слились с темным фоном.


Металлическая утварь передвигалась рывками по цепи, похожей на велосипедную, соединяющую колеса с педалями, только во много раз крупнее. Возле огнедышащей печи, откуда пламя вырывалось со свистом и гудением, цепь разрывалась.

Охранник сунул мне в руки тяжелые рукавицы: «Давай к печке, будешь пирожки печь», — и подтолкнул в ту сторону. А как же Анфиса? Ее вела женщина в серой спецодежде к штабелям с решетками.

У печи в темпе двигались два человека: один одет как космонавт, другой с голым торсом и открытым лицом. Космонавт уступил мне место, снял рукавицу и обтер ладонью лицо. Я неловко повернулся, загорелся рукав, космонавт плеснул воду из ведра и стал объяснять, чтобы я снимал болванки и бросал на платформу, только быстро, а то случится затор, ведь цепь движется без остановки. Разгребай потом.

Но я опять не так повернулся, куртка задымилась, уже охранник вылил на меня все ведро. Болванки сгрудились у моего носа, линия задергалась, «Шевелись!» — услышал я команду и неловко снял решетку, бросил в жерло печи и заработал как автомат.

Космонавт сменил меня, а я перешел на место мужчины с голым торсом и стал выхватывать щипцами то, что выползало из огня. Набрасывал на крюк, что-то падало, дымились ботинки, а я хватал и вешал, еще и еще, никого, не видя и не чувствуя ожогов.


— Болеть будет, — сказал космонавт, — ты на ночь помочись на волдыри, успокаивает.


В какой-то момент почудился женский вскрик, но не было времени оглянуться. Я увидел Анфису после того, как все остановилось, огонь погас, и немолодой угрюмый охранник приказал идти за ним. Она шла, прихрамывая. Кто-то помог ей закатать аккуратно рукава и штанины. В аду не без добрых людей.

В подвале я разглядел огромный синяк на бедре, обошлось без перелома. А ведь штабель, если бы завалился, мог покалечить ее.


Парень с музыкой в ушах принес перловую кашу с килькой в томате и чайник. Слабый чай с привкусом горечи и запахом химии. Анфиса отказалась от еды, легла на матрац и сразу уснула.

Чай я выпил, но есть не хотелось. Болели обожженные руки, вспомнил совет космонавта и воспользовался им.


Анфиса неожиданно проснулась, резко села, со страхом уставилась в слабо освещенный угол, я приготовился слушать, — упала на матрац и застонала во сне.


метафизика побега


Думай, Спиридон! – приказал я себе голосом Щуки, — ищи выход, чтобы не призывать смерть как избавление. У Анфисы отсутствует инстинкт самосохранения, до завтрашнего вечера она не доживет, если не погибнет сразу, покалечится и будет долго мучиться. Будет кричать от боли, но никто, кроме меня, не услышит.


— На ровном месте люди тоже калечатся, — напомнил Щука.

— Но свобода дороже.

— Свобода? – поморщился он, — Жизнь, дружок, жизнь, а свобода – бантик сбоку. Полная свобода у мертвых. Никто к ним не пристает. Сестрица поплачет на могиле, но мне фиолетово.

Черно, там все черное, — подумал я, но не сказал. В целом с ним трудно спорить, гениальный ум, я был уверен, свое признание он получит. Но сейчас сомнительно, премии за веру вряд ли дают, как бы он ни приращивал мистическое знание. Или дают?


А ведь до него ученые ставили телегу впереди лошади. Он сделал гениальное открытие, что пространственно-временной континуум ничего другого не порождает, кроме бесконечного разнообразия форм, цветов и оттенков. Через них мы его, то есть, континуум, и воспринимаем. В постоянном изменении, типа: нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Да что тут континуум, всю вселенную мы так воспринимаем. Как игру света. Игра игрой, а какую-нибудь мушку спасает случайный раскрас, например, черная полоса на оранжевой спинке. Солдата спасает камуфляж, тут уж не случайно, тут осмысленно.

Щукино случайным образом перескакивание из формы в форму объясняет необъяснимую моду. Простая истина сомнительного качества. В оправдание он надолго уходил в рассуждения о сущностях и существовании с акцентом то на первое, то на второе, и неизменно заключал, что ничего дороже жизни нет. В этом направлении и надо шагать.


Легко на природе на фоне морского пейзажа рассуждать о горшках и решетках как данности, но не в становлении. А как быть, если ты встроен в технологическую цепь времен английской промышленной революции? Философы обещали радость от труда. Свободного, не забывай, Спиридон, рабский труд убивает. Но со мной рядом трудились добровольцы, они не рабы. А кто они? Ненормальные?

Щука говорил, что ненормально быть нормальным в ненормальном мире. Он это сказал в психбольнице, когда я пытался соседу по палате объяснить правила гигиены.


Я всегда хотел вырваться из больницы. Щука этого не понимал, он учил меня приспосабливаться: если ты попал в психушку, расслабься и получи удовольствие. Разве найдешь еще место, благодатнее, где тебя по утрам спрашивают: на что жалуешься? хотя и не слушают, но не всегда перебивают. И правильно, что жалуешься, глупо выглядеть бодрячком, в нашей больнице не принято, к твоему сроку однозначно еще добавят.

По его логике и в подвале можно чувствовать себя счастливым.


Он классик. Как уважающий себя классик, создает цитатник на все случаи жизни. Как-то сравнил стремление к свободе со спортом: кто быстрее перескочит из одной формы в другую, из коробки в коробку, или бег в мешках. Все упирается в скорость: оторваться, вознестись, стать недосягаемым или быть готовым к насилию.

В данном контексте в минусе моя физическая форма. Но в плюсе спецодежда. Если цвет – это игра света, то черное и серое имеют нулевое значение. Игры нет, ты невидимка, особенно в ночное время. Ночью отсюда не выбраться, но даже солнечным днем на фоне бетонных стен и грязного снега не будем бросаться в глаза прохожим. Надо пользоваться ошибками охранки и не совершать своих.

К тому же меня мамуля родила ночью, когда ей спать хотелось. Егор родился утром.

Не отвлекаться! – приказал я себе и вспомнил, что Назар предупреждал: с Щукой надо быть настороже, ему лишь бы болтать, без разницы, лишь бы сладко.


Сладкое любили отец и мы с Егором. Мамуля при жизни отца к празднику пекла торт Наполеон. Долгий процесс начинался с утра. Брат приходил из школы, а мамуля все возилась. Мы с братом не выдерживали и заглядывали на кухню, ждали, когда она начнет острым ножом вырезать из выпеченного тонким слоем теста круги по размеру суповой тарелки. Обрезки делились поровну, но Егору впридачу доставалась кастрюля с остатками крема из масла, желтков и сахара. Остатки он выскребал ложкой, а потом уже я собирал пальцем. На дне оставалась тонкая, сладко – жирная пленка, я умудрялся вылизывать языком.

Когда умерла мать Назара, мамуля испекла торт прямоугольной формы, что повлияло на мой вкус: прямоугольных и квадратных пирожных не ем. После смерти отца она ничего не пекла, даже Егор не мог уговорить ее. Равнодушно смотрел на покупные пирожные, слишком приторные, пугал мамулю диабетом.


Как-то Назар испек квадратные пирожные с чуть-чуть подгнившими бананами, я отказался. Он посоветовал избавиться от дурного влияния Щуки с его формами и содержаниями. И я с ним согласился.

Запоздалая волна стыда окатила меня. Что же ты, Спиридон, как плохо тебе, так и друзья плохие. Нельзя ступать на путь зла, следует искать в себе истину, рыться и находить.


Истина проста: бежать тогда, когда нас поведут в ад, другой возможности нет. Разумеется, важно, кто нас поведет, но в любом случае столкновение форм неизбежно как необходимое условие изменения скорости и направления движения.


Идти на нарушение морального закона неприятно, но другого выхода нет. И мы непременно спасемся, сольемся серой одеждой с другими рабочими и пространством и обретем свободу за забором промпредприятия. Не о себе беспокоюсь, Анфиса тут погибнет. Я готов на все, кто к нам с мечом придет, не мы это начали. Мы сами на себя доносы не писали. Но как это растолковать Анфисе?

Конечно, сомневался: если всем известно, что на территории промзоны есть рабы, что бесчеловечно, но существует (значит, считается нормальным), то нас загонят простые мирные жители города Эн. Поэтому бежать надо в первые дни, пока мы не примелькались. День – два, и все, печать изгоя, - говорила мамуля, пытаясь изменить что-то в моем лице, больно давила на лоб, сжимала щеки, подобно скульптору пыталась вылепить голову сына. От наманикюренных ногтей оставались царапины, и она смазывала их зеленкой.


Утром нам принесли чайник с чаем и кашу – размазню. Я не заметил, кто принес, потому что еще не встал. Анфиса сидела за столом, по привычке крошила хлеб и скучала. Я спросил, болит ли бедро. Она мотнула головой.

Щука говорил, что сумасшедшим неинтересно в нашем мире. Скучно всем бывает, не только сумасшедшим, поэтому можно поспорить. Да и к тому же она не сумасшедшая, просто ей не везло в жизни. А кому везет? – всплыла провокационная мысль, усилием воли подавив ее, я стал анализировать детали побега.


После еды аккуратно завернул на Анфисе штанины и рукава. Она терпеливо стояла и даже, как мне казалось, с любопытством наблюдала за моими стараниями.

Я шептал ей: «Только не подведи, Анфиса, вопрос жизни и смерти», — как говорила Мария Спиридоновна, когда искала очки.

Она улыбнулась в ответ. Контакт был. Вошел вчерашний парень с наушниками, смурый на вид, она доверчиво подала мне руку. Охранник кивком и легкой усмешкой одобрил нашу готовность следовать за ним. Может, решил, что этой паре работа понравилась. Бывают такие идиоты, почему-то их не лечат.


На краю гибели обостряется слух и зрение. Только не забывать анализировать и оценивать риски, чтобы не подвести любимую. Щуки рядом нет, но я помню: пространство трехмерно, поэтому имеем как минимум три направления движения, но в действительности вариантов множество. Сложность в выборе из множества лучшего и не обязательно самого короткого. Дорог много, а идешь только одной. Какой? Любовь подскажет, она непреходяща.


Парня с музыкой в ушах сменил вчерашний мужчина, похожий на брата. Я чуть отстал, он не обратил внимания, Анфиса почти бежала, держась за меня. Только бы не засмеялась в неподходящий момент.

Мы двигались по направлению к будке, похоже, трансформаторной. Как только зайдем за неё, скроемся из виду, буду действовать. Охранник опережал нас на два шага. Вдруг где-то заработал мотор. Я наклонился, схватил достаточно увесистую железку: кусок трубы? деталь сборки? и с размаха нанес удар по голове охранника. Он упал, и мы бежали.

Анфиса даже приплясывала, так ей нравилось, что мы бежим, взявшись за руки.


Недавно почистили дорогу, навалили сугробы Анфисе по грудь. Хоронясь за ними, мы добрались до дыры в заборе. Смеясь и прижимаясь ко мне, с моей помощью, она перебралась на другую сторону, следом я. Упали в снег, выбрались на накатанную дорогу. Она радовалась и скакала, лепила снежки и бросала в меня. Но праздновать победу рано, любая машина догонит нас за секунды. Надо сойти с дороги и бежать из последних сил.

И вот мы на краю бескрайнего поля, с причудливой скульптурой под толстым слоем снега, наверное, заводская свалка. Анфиса упала в снег: «Спиря, ты только посмотри, какое небо, серое, а там, вон там, голубое, как в прорехе». Она засмеялась, звонко, переливчиво, задрала ноги, штанины собрались в гармошку, и стало видно голое тело. Откуда-то, будто из-под земли, вылез мужик, на лицо вылитый поэт Сергей Есенин, которого играл в кино один артист, — приспустил штаны и стал онанировать.

Спугнуть не стоило труда, я кинул камень и, проследив, в каком направлении затрусил озабоченный, поддерживая штаны, понял, куда нам двигаться.

Мы шли по его следам, я слышал переливчатый смех Анфисы и радовался.


Вдруг грохнула дверь, гул, гудок паровоза, голос охранника: «Где-где, мудохаюсь тут в подвале».

Плотные фигуры нависли над нами грозовой тучей. Я услышал грубые мужские голоса.

— Падалью от нее прет.

— Отмоем.

— Не хрен возиться, если полно готовых.

— Деньги лишние? Давай поднимай!

— Надо проверить, сейчас ведь сразу не различишь, мужик или баба.- Я увидел, как чья-то грязная рука лапала грудь Анфисы. — Ага, женщина.


Ее схватили и потащили к выходу, а она смотрела на меня огромным застывшим взглядом. Я молил, дай же знак, скажи хоть что-нибудь, нужен ли я тебе, или без разницы. И услышал: «Спиря, спаси меня, Спиря». Губы едва шевелились, она задыхалась.

Ее тащили, я бросился на широкую спину и вцепился в горло, но что-то ослепило меня. Полет, удар головой, накрыла боль, и я умер.


отброшен


— Живой? – услышал я веселый голос, — Живой! Давай, берись, мы щас его, быстренько и за ворота.

— Фархат будет недоволен.

— Он не жилец, — кто-то пнул по ноге, несильно, можно сказать, по-дружески, — Фархат спасибо скажет. Нам трупы не нужны. Эй, слышь, одевайся, живо, пока не передумали.

Я пытался встать, но не владел телом. Сильным рывком меня подняли и стали ощупывать. Я замычал разбитой губой, пытаясь узнать, куда дели Анфису.

— Далась она тебе. Переломов нет, ушибы только, эй, не падай, доходяга, можешь сам идти? Можешь, еще как сможешь, — уговаривал охранник и натягивал куртку и штаны.

— Анфиса где? – Я дернулся и упал на матрац с одной штаниной на ноге.

— Слушай сюда, если не прекратишь, сверну шею и выкину на хрен, – разозлился другой, по сравнению с первым очень нервный. Его лицо было так близко, что я уловил запах курильщика. — Живо одевайся, считай, бабой заплатил за свободу. Мы сегодня добрые, — и они оба расхохотались.

Подгибались колени, кружилась голова, я падал, получал тычок, меня поднимали, в основном тот, который меня одевал, нервный повторял:

-Живее нельзя, а то передумаю.

От толчка в затылок я ускорялся и снова падал. Я не мог просто так уйти, без Анфисы не хотел, поэтому тормозил ногами как мог. Но силы не равны, тычками, поддержками и матюгами довели меня до проходной.

Навстречу шли погруженные в себя люди в сером. Некоторые говорили сами с собой, и это напоминало психбольницу, я даже засомневался в реальности происходящего, пока не заметил у парня телефон.


Не выбросили, аккуратно вывели за ворота и слегка подтолкнули. Откуда силы взялись, я рванул назад. Охранник на проходной профессионально послал меня в сугроб. Но я восстал всем телом и упал, перегородив путь людям, охранник заученным движением послал меня в то же место. Так повторялось несколько раз, снег окрасился кровью, как ремейк черно-белого кино. Я бросался на охранника, он отшвыривал, кровь смешивалась со снегом, а я все бросался, повторяя: «Где Анфиса? Без нее не уйду».


— Ты что делаешь? Ты же убьешь его! – закричала женщина в ярко красной куртке.


На крыльце появился еще охранник, сколько же их? отвел меня в сторону:

— Слушай, не пугай людей, ее нет, понимаешь? Увезли.

— Куда?

— Туда, — показал он, и я побежал, вернее, побрел по сугробам, падая и выбираясь.


Обогнул длинный забор промзоны, почти ползком, очутился на заснеженном поле, окруженном сосновым лесом. Небо блеклое, на его фоне четко просматривается дерево с изогнутым на ветру стволом и растопыренными в разные стороны ветками. Их кто-то пилил, для костра, чтобы согреться. Обрубки веток издали напоминают руки с обмороженными пальцами. Полутруп торчит посреди поля, пока не упадет с корнями.

Разве это жизнь, если невозможен широкий жест. Отдать или прибрать к рукам. Рассыпать зерно по вспаханному полю. Или собрать букет.

Жуть как любая нежить. Как копия женщины из воска. Или чучело любимой собачки.

Я говорил вслух, Щука бы сказал: психическая зараза, — куда все, туда и ты.

Немного лихорадило, хотелось залечь в берлогу и спать до весны. А там домой, к морю. В тепло.

Спиной навалился на ствол дерева. Пахло яблоками. Ничего, еще зацветет, еще плоды будут. Кто-то позвал меня. Сквозь желтую пелену проявилась Светка – ветка с пакетом красных яблок. Недаром груши снились.

— Спиря! Ты ли это! Искал меня по свету. По горам и долинам. И нашел за тридевять земель. Нашел наконец! – Она обняла меня, — Жаль, я не дождалась тебя, вышла замуж, мой муж – коммунист, — сказала она голосом комиссара перед расстрелом. Всмотрелась: — Бомж. Ну, это неудивительно при маменькином любимчике – брате. А у тебя есть любимая? — она улыбнулась.

Я кивнул и стал объяснять:

— Нас в рабстве держали, ее продолжают удерживать, а меня отпустили.

— Нужна помощь, — утвердительно кивнула она и, порывшись в сумке, достала кусок картона, — вот визитка, приходи. Извини, спешу, — убегая, прокричала: — Жду!


На красном фоне золотились серп и молот и крылатая фраза: «В правде сила».


В здоровом теле здоровый дух (что первично: тело или дух?) Дом – крепость. (Крепость – дом?) Город – герой. Или герой – город? Пройдоха – начальник, девица – красавица, привяжется и мучает – мучает.


Вот и Анфиса. Ее появление немного напрягло, вдруг догадается, кто такая Светка – ветка. Но отвлекли голоса. Кто-то приказывал: «Да три же! Три, пока не порозовеет. — К губам прикоснулось что-то твердое, тот же голос: — Пей! До дна!»

Жгучая жидкость обожгла горло. Больше ничего не чувствовал, проваливался в сон и выныривал, опасаясь произнести вслух имя бывшей жены, чтобы не услышала Анфиса. Плохо, потому что любовь и обман несовместимы. Светка тревожила, я ведь тоже ее любил. Как совместить двух любимых женщин? Возможно ли это?


Я проваливался в черноту, выныривал и от боли снова проваливался. Спасительная чернота, пусть ад, но там я не ощущал боли. Ничего не ощущал, меня не было. Немного посветлело, приоткрыл глаза, надо мной светился шар. Я повернул голову, на стене висела картина Репина «Бурлаки на Волге» и рядом плакат – многократно увеличенная визитка Светланы. Картину заслонил Сократ, каким я его представлял.


Степан


— Эй, не проходи мимо, тут все свои, — щедрая улыбка, внимательный прищур. – Степан, — назвался он и протянул руку.

— Спиридон, — ответил я, прийдя в себя от крепкого рукопожатия.

— Эк, тебя назвали замысловато. Аж, восемь букв. Из плена? — Я кивнул. – Как же тебя отпустили?

Встать не получилось, от боли потемнело в глазах, я откинулся на спину.

Высокий темный мужчина быстро – быстро заговорил сжатым ртом, что-то вроде: зыбылы пырысыты шшш.

— Без тебя видим, что его били, — услышал я мужской голос, но не увидел, мужчина был за моей головой.- У Фархата батрачил, у печки. Видите, дыры на спецодежде. Не перестаю удивляться, зачем Фархату рабы. Если безработных сколько. Завод стоит, работы нет,

— Там есть рабочие, — сказал я, решив, что бить не будут.

— Охрана. Если работают, то на себя, платят за аренду станков. Володька тоже что-то там точил.

Володька опять невнятно заговорил, я напрягся до головной боли, понял, что он советовал рабовладельцу выращивать клубнику, прибыли больше.


— Где трое, четвертый не помешает. Тепла особого нет, хоть гараж и считается отапливаемым, конструкцию двери надо менять, чтобы щелей не было, но некому. Холодрыга сегодня, ветер поднялся, — Степан задвинул засов на двери, я вздрогнул.

Но что-то подсказывало, я среди своих. Успокаивала картина Репина, не в бандитском вкусе. Они бы повесили женщину в стиле минимализма или так, в натуральном виде Полки с книгами по периметру стен успокоили окончательно.

— Роман, покажись новенькому. Зверь – самец, с секспроблемами, если использовать вульгаризмы, дурак озабоченный, в детстве слишком строго воспитывали

Передо мной встал мужчина со светлыми вьющимися волосами, похожий на Сергея Есенина.

— Уже знакомы. Не помнишь? – Я приподнялся.

— Ты чё, откуда? Я тебя раньше не встречал.

Во сне встречались, — подумал я и сказал:

— Со мной женщина, жена, неофициальная, неважно, Анфисой зовут.

— Она там, в поле, замерзла. Володька, бежим, — Степан повернул к выходу, нахлобучивая шапку – ушанку.

— Нет, нет, ее увезли в неизвестном направлении. Меня обманули, сказали, что сюда, я дурак, поверил.

— Любимую женщину оставили. В заложницах. И ее надо спасти. Нет? Не заложница? В любом случае там не убивают, только эксплуатируют, но, сам понимаешь, бывает, когда смерть предпочтительнее, — Степан голосом напомнил Щуку. — Как зовут бедолагу? Повтори, имя замысловатое.

— Анфиса.

— Семь букв.

— Никогда не подсчитывал, — удивился я.

— А надо бы, у кого больше букв в имени, тот и главнее. У тебя восемь, знак бесконечности.

Кстати, в имени Светлана восемь букв, бесконечность, что означает вечную любовь?

– Я тоже оттуда, обжигался, и рукавицы не спасали. – Роман показал руки в шрамах. — Был перелом, нога распухла, не мог ходить, только ползал, выкинули за ворота. Женщины выходили. Старушки тут добрые, богомольные. В рай хотят попасть. Я ведь сам добровольно сдался на такую работу. А куда деваться, приехал из Гусь – Бежимо, есть такая деревня, все сбегают. Места сказочные. Читал о хозяйке Медной горы? – я кивнул, мамуля мне читала сказки Бажова. – Была гора высокая, стала яма глубокая, вычерпали. Остались на всю деревню два мужика: я да дед, с лежанки не слезал. Знаешь, как я зарабатывал? Расскажи кто, сам бы не поверил. На лето к нам приезжала правнучка одной древней старухи, прикинь, из Парижа, — с этого места я стал внимательно слушать, — на лето, с детьми, старуха держала корову. Она на меня глаз положила.

— Корова? – засмеялся Владимир, умеет, если захочет, внятно говорить.

— У мужиков в Европе как? работа есть, и ничего больше не надо. С женщинами не трахаются. Она денег не жалела, всю деревню кормила. Кому лекарства, кому очки, опять же зубы вставить. Сбежал, решил трудом зарабатывать.

— Быбы шты хытылы?

— Цыц, — вмешался Степан, — о женщинах или хорошо или никак.

— Тут другая тема. Вот я, как вы знаете, Роман, и как мне быть с таким именем.

— Писать романы, — механически, думая о своем, сказал я.

— Спасибо. Сейчас пишут, кому не лень. Извини, Степа, я не о тебе, ты ж стараешься, преодолеваешь трудности, пиши, не жалко.

— Я бы тоже написал роман.

Роман с интересом посмотрел на меня.

— А ты знаешь, что главное в этом деле? Название.

— Название есть: «Одинокая воля». – Откуда выскочило, сам не понял.

Наступила пауза, никто не смеялся.

— Три «О», — подсчитал Степан, — третий глаз, отличное название, продай, а?

— Пока нет, но я подумаю.

Он не обиделся, налил горячий чай из термоса и бережно поставил рядом со мной, объясняя, что гараж принадлежит ему. Когда старший брат женился и родил детей (не уточнил, сколько, позже я узнал, что у брата одна дочь), в доме столпотворение, вот здесь и поселился. Потом брат построил дом, но Степан тут остался, затянуло. Там что, старые родители, а здесь народ, жизнь, здесь веселее.


Роман плеснул в чай чего-то с сильным запахом забродившего вина.

— Расскажу еще историю, из той же серии. В доме, где снимал у старухи угол, купила квартиру иностранка, урожденная россиянка. У них там недвижимость дорогая. Что творилось в этой нехорошей квартире, дом ночами не спал, вообще не спал, кроме иностранки, она отсыпалась днем. Ночами с кем-то там дралась, представь, хрупкое создание, а с ней дерется громила. Ходила с перевязанной головой, с рукой в гипсе, ничто не останавливало. Где она этих уголовников без документов находила, удивлялись даже в полиции. Хотя, казалось, чем их можно удивить. Жильцы решили на сходке поставлять ей проверенных мужчин. Обратились ко мне, но я отказался. Стали поставлять родственников, в основном непьющую молодежь спортивного вида. Она была довольна.

— Лыкыгылык.

— Само собой, алкашка.

— У них там как? – спросил Степан, ожидая ответа, но все молчали. – Никто там не был? Я тоже, но рассказывали. У них ты сам свою жизнь не должен защищать. Этим спецорганы занимаются. Интереса нет в такой жизни.

— А у нас шибко весело, обхохочешься. Спиридон, как тебе, а?

— Кому надо, тот бежит. Если держат рабов, бизнес так себе, и охрана так себе. А что, местные жители не рабы? Все такие, однотипные, — Степан почесал бороду и заговорил в другой интонации: — Я Фархату предлагал для рабов опознавательный знак, оранжевый. Евреев в войну помечали желтой звездой Давида. Родственник по материнской линии рассказывал, ему лет десять было, когда в их поселок на полтавщине вошли эсэсовцы. Соседи помогали евреям желтыми лоскутами. Он, то есть родственник, малец еще, вызвался сходить в соседнюю деревню, путь неблизкий, принес оранжевый шелк. Потом их согнали всех за колючую проволоку и ждали приезда палача.

— Ты че, Степа, у человека любимая в плену осталась. Другой истории нет у тебя? – возмутился Роман.

— Я и говорю, кому надо, бегут. Кто не сбегает, значит, им так лучше. Или подсели на наркоту. Тебе ничего не примешивали в еду?

— Не знаю, не думаю, Анфиса мало ела.

— Действует только на нормальных.

Но Степан погрозил Роману кулаком.

— Фархат сильно не принуждает. Не хотят проститутками, дело добровольное, берет посудомойками, некоторые в официантки выбиваются.

— Девочки на побегушках, — засмеялся Роман, — Побегушки — поблядушки. — Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, лицо разгладилось, точно Есенин молодой, и мечтательно заговорил: — У меня тоже любовь была, — «Дывыл», — проворчал Владимир, но Роман не обратил внимания, — Фигурка недоразвитая, лицо нормальное, розовое в веснушках, на мой вкус, перебирала с косметикой. А тут решила сделать подарок другу, то есть мне, на День защитника, пива выпили литра четыре на двоих, и я ее, короче, вся рубашка в крови, белая, я долго ее хранил.

— Что потом?

— Детективы стала писать. Подарила одну, на обложке труп мужчины, и на белой рубашке растеклось красное пятно.

— По Фрейду, убить тебя хотела. Чем-то не угодил.

— Тебе, Степка, виднее, Фрейда читаешь. Любовь была, а потом ненависть, как у всех. Где она теперь, не знаю. Путешествовать любила, смелая, ничего не боялась. – Я понимал его, сам любил. – Не кисни, Спиридон, найдем твою красавицу. А мы с Володькой уйдем ненадолго, поработать надо.


Степан пообещал сразу же заняться поисками Анфисы, по горячим следам. Он тут всех знает, поиски не займут много времени.

— Для согрева сейчас грелок позову — Он приоткрыл дверь, свистнул, явилась дворняга, рыжая с длинной густой шерстью. — Дружок, спокойный и деликатный. Положишь под бок, до утра проспишь и не замерзнешь. — Он снова приоткрыл дверь, свистнул, явился пес с негустой пегой шерстью, — Этого тоже бери, в ноги.

Заглянула старушка, сгорбленная, укутанная в пуховой платок, принесла миску с едой. Пожаловалась на ломоту в костях, Степан что-то советовал, но я не мог сосредоточиться, внутреннее напряжение нарастало, Анфисе грозила смертельная опасность, а он вел праздные разговоры.

Понял, поблагодарил старушку за еду и сказал, что у нас проблемы, надо срочно решать. Старушка удалилась.

— План такой: едим, ты отдыхаешь, а я договорюсь встретиться вечером с нужным человеком.

Мы подкрепились теплой кашей с мясными обрезками. Нашлись косточки для собак. Пегий свернулся калачом в моих ногах, Дружок грел спину, а Степан ушел по моему делу.

Если бы не собаки рядом, я бы не выдержал одиночества.


Дурак, надеялся, что ее красоту не заметят, что внешность ее не зазывная. К ней надо приглядываться, особенно к глазам: на солнце темные радужки золотятся. А лицо, такой кожи не встречал еще, цвета белого мрамора как у скульптуры. Так прекрасна, что не решаюсь коснуться ее. Так и стоим: она смотрит на небо, а я замираю от восторга.

Я ведь спрашивал, что будет, если она понравится тому, кто сильнее меня. Спросил на всякий случай. Хотя нет, хотел удостовериться, что для нее не случаен, что мы вместе, одно целое. Она прижалась, засмеялась, стала срывать одежду. Что со мной делала, выдумщица. Кого изображала, не знаю, но явно не Орлеанскую деву.

Свету тоже об этом спрашивал, она сказала: «Дурачок ты, Спиря, есть любовь, а есть просто так перепихнуться, меня не убудет». Вроде логично, я согласился, но понадеялся, что ничего подобного не случится.


Вернулся довольный Степан. Все утряслось, нас ждут в одном доме, считай, что любимую вызволили, да еще помоемся в душе, чтобы людей не пугать. Но надо дождаться мужиков, бомжи рыскают, замок уже портили. Из чего я сделал вывод, что Степан себя бомжом не считал. И не комплексовал по поводу шести букв в имени.


Роман называл иногда его Степа, цифра меньше, но приятнее шестерки. Я бы на его месте предпочел полное имя, ведь Сократ тоже из шести букв.


Мужчины шумно ввалились в гараж, явно навеселе, выставили пиво в трехлитровой банке, предложили хлебнуть мне, но я отказался.

Втроем попытались меня поставить, но я падал, не мог выпрямить ноги, одна, правда, выпрямилась, но не хотела сгибаться. Пришли к выводу, что мне надо отлежаться, пусть пройдут кровоподтеки.


Что ж, поход к замечательному человеку, к женщине с красивым именем Клавдия из семи букв, пока отменяется.

Степан пил пиво, закусывал копченой рыбой и рассказывал, что познакомился с ней на заре перемен и с тех пор ни разу не разочаровался. По-женски глупа, но жалостлива, а, главное, не трепло. Обещает помочь, значит, поможет. Душ – это вещь, никогда не отказывает, только просит, чтобы вшами не заразили.


Перспектива душа меня сильно встревожила. Когда мы жили в башне, я купался в море, Анфиса принимала душ в пристрое, приспособленном под баню, с парилкой и бассейном. Намыливала себя, плескалась и что-то тихо напевала, но сквозь льющуюся воду слов не разобрать.

В баню меня с детства водила мамуля, потому что дома не было горячей воды. В городе и холодной воды не всегда хватает. Душевые кабины на первом этаже, но мамуля предпочитала помывочную с парилкой на втором этаже. Считала, что парилка вытягивает всю заразу. Почему раньше в деревне не было столько идиотов, сколько сейчас? Потому что парились.

Запихнуть одежду в голубой шкафчик, занятие не из простых, все вываливалось, как только мы отходили.

Помывочная представляла собой наполовину облицованные, наполовину побеленные, потные от насыщенного паром воздуха стены, ржавые трубы по всему периметру, скользкий неровный пол со сливом, забитым грязной мыльной пеной и волосами, и длинные ряды скамеек как в летнем кинотеатре, только вместо сцены открытые душевые. В парилку, как в будку киномеханика, надо подняться по деревянным ступеням.

За тазами была очередь, случались драки. Я с интересом наблюдал, как дерутся голые женщины на скользком полу. С мамулей ничего не боялся.


В орфографическом словаре русского языка Щука не нашел слова «помывочная» и предположил, что оно профессиональное, как, например, стропальщик или распространенное: стукач, от литературного «доносчик».


Этот день когда-то должен был наступить: женщины возмутились, что тут делает особь мужского пола. Мы с мамулей, чтобы не доводить до драки, пошли в душ. Вдвоем было тесно, она мыла сначала меня, а потом, когда я одетый ждал ее у выхода, мылась сама. Все бы ничего, но однажды меня отправили в баню с Егором. На второй этаж в мужское отделение он не захотел, а купил два билета в душевые кабины.


Я стоял голый на кафельном полу и с ужасом смотрел на трубы, боясь крутить краны. Сломаю, и кипяток фонтаном окатит меня. В конце концов замерз и решился наконец. Ничего не получилось: текла то холодная вода, то кипяток. Руки дрожали, краны до конца не закручивались, я оделся под брызги и сел у гардероба ожидать брата.

Страх с каждым посещением бани усиливался. Закрывшись в кабине, я включал воду, но одежду не снимал, ведь голый человек абсолютно беззащитен.

Позже, когда мы с Назаром увлеклись книгами о второй мировой войне, пришлось объяснять ему, почему такая огромная масса людей ждала смерти. Все равно убьют, почему бы не побороться. Но страх их парализовал.

Мамуля догадалась, что я не мылся, решила, от лени и потребовала, чтобы Егор следил за мной. Он закрывал меня в кабине с внешней стороны, я жаловался мамуле, но она объясняла: для безопасности, потому что в душ ходят педофилы — совратители.


Владимир занял кресло – кровать, Роман лег на раскладушку, и вскоре они захрапели. Степан все рассказывал о Клавдии:

— Добрая и прямая, что думает, то и говорит, никак иначе, пытался отучить, бесполезно. Глаза вытаращит, смотрит на меня как на чудовище: коммунист открыт душой, он не должен ничего скрывать от других. Простая советская женщина. Наивная до смешного, но жалостливая и не трепло. Говорю ей, что кроме нее у меня не бывает женщин, представь, верит. Но с ней скучно, она на мелководье простых истин, а я люблю на глубине плавать. Пока не опасная, разве что для себя самой. Но дай ей власть, хотя бы в браке, бр-р-р, будет творить меня по своему образу и подобию, — пустая трата сил и моего времени. Зато пельмени стряпает, вкуснее не ел, ведь она из Сибири.


Я вспомнил перекошенные лицо мамули, по щекам текут слезы: «Я счастливая! Я счастливая! Я самая счастливая! – восторг с перцовой горечью.

Отец смеется и обнимает ее:

— Кто бы сомневался, если сама лепила. В следующий раз в пельмень клади перца поменьше.


Воспоминания отогнали сон, я тосковал по Анфисе, но дружный мужской храп успокаивал, все будет хорошо, и я уснул.


облава


Утром мне удалось самостоятельно подняться. За ночь навалило снега, Владимир почистил до ближайшего дерева за гаражами. Холодрыга, но взбодрило. Боль отпустила.

Дальше пошло не так. Сначала Клавдия передала, что переговоры по освобождению Анфисы ведутся, но нужно подождать. Под вечер, еще не стемнело, мы сели ужинать (колбаса, хлеб, пиво), Степан прервал беседу и насторожился.

— О, черт. Похоже, облава, — приоткрыл дверь, я услышал шум моторов и скрип снега под чьими-то ногами. Скрип приближался. – Окружают, суки. Доедаем, а то крысы сожрут. – Он стал двумя руками запихивать в рот хлеб с колбасой.

Владимир пил пиво, Роман напяливал куртку с капюшоном, а я обреченно ждал смерти.

Кто-то встал на пороге, я присмотрелся: полицейский, шагнул в гараж, нас не замечал, только Степана.

— Сам пойдешь или как?

— Сам, что уж тут, только их не трогай, — Степан кивнул на нас. – Есть больной, не ходячий.

Владимир и Роман поднялись и смотрели на Степана, игнорируя полицейского.

— Указывать будешь, не ходячий, -— возмутился тот, — Выйти всем! – С помощью ребят я поднялся, и мы двинулись за Степаном. Полицейский с интересом посмотрел на меня: — Новенький? Кто его так?


Нас везли в автозаке, Степан объяснял:

— Облава – обычное дело, за это им платят зарплату.

— Штык ( шутка? штука? – я не понял) тымчитбылнытыныды.

— Ты, прав, Владимир, действительно, облава уже была на той неделе, — перевел Степан, но я тоже стал понимать, главное, правильно подставить гласную вместо «ы».

— Из-за тебя, приняли за украинского шпиона,- Роман хлопнул меня по плечу.

— Убили городского депутата, тут неподалеку, в гаражах. Подержат в обезьяннике, снимут отпечатки пальцев и отпустят.

— Ты чё, Степан, убийство нам пришьют, — испугался Роман.

— В полиции знают: сексуальные маньяки не убивают, тем более политиков.

Роман замахнулся, но Владимир перехватил руку. Не оправдываю драк, но шутка Степана мне тоже не понравилась. Он понял, извинился, понаблюдал, как Роман и Владимир погрузились в карточную игру, придвинулся ко мне и прошептал на ухо:

— Я знаю убийцу, но не признаюсь никому.

— Почему? Ведь недоносительство тоже преступление.

— Человек настолько преступник, насколько таким себя считает, — напустил он туману и поднял указательный палец.

— Преступником ни один человек себя не считает. И бандиты тоже. Они вообще не думают ни о чем. Если бы задумались, застрелились бы.

— Ты прав, — согласился он. — Каждый ищет оправдание своему поступку, иначе как ему мириться с собой. Убийца себя оправдывает, даже когда кается. В случае с депутатом я киллера оправдываю. Он в данном случае борец за чистоту нравственности. Проворовался депутат. Вот и все.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что убитый мой брат.

Я не сразу переварил услышанное.

- В полиции знают? — спросил я.

— Ну, да, поэтому мы здесь. Может, я и есть убийца.

Сердце замерло и часто забилось. Степан улыбнулся и подмигнул. Нет, не тянул, типичный болтун – философ, как говаривал Назар. Да и зачем убивать брата? Разве что защищал свою любимую. Но, как я понял из его рассказов, Клавдия сама способна себя защитить.


— Ты верующий? – спросил я.

— Я думал о вере. Но если бы надо было не через окунание в воду, а через женщину, я, быть может, приобщился к богу. Как в древности, через контакт со жрицами. Тогда было больше вкуса и понимания. А сейчас никакой романтики. – Он помолчал, Допустим, романтический период я перерос, остались лишь старые преданные подруги, соратницы по борьбе. Но счастья всем хочется. Увы, к нему ведет один путь: через насилие. Коммунисты правы: человек рожден для счастья, и вырвать его из рук супостатов – наша главнейшая задача. Пора революцию делать.

— А если я не хочу? Я имею право не хотеть. Не хочу, чтобы в чистом поле забивали столбы, оплетали их колючей проволокой, пускали ток. Сидишь за забором и слушаешь круглосуточно: «Не подходи! Стрелять буду!» И это ради рая на земле? Мне такой рай не нужен, — возмутился Роман, Володька тоже не хочет, что подтверждало его протяжное «ы» напряженной глоткой.


— Что ж, имеете право не хотеть, — уступил Степан.

— Не, пусть будет, пятьдесят на пятьдесят. Вон французы оклемались, значит, и у нас получится, - тоже уступил Роман, раскладывая карты.

— Нас уже двое, — обрадовался Степан, — Надо еще. Соглашайся, Спиридон. Если ты не займешься политикой, она займется тобой.

Ради Анфисы готов на все, но свою позицию счел нужным заявить:


— Степа, не обижайся, я пойду за тобой, мы будем вместе. Вместе веселее. Но все же я считаю, что революций лучше избегать, или пусть участвуют только желающие.

Степан кивнул.

— Нам надо набрать не меньше пятнадцати, минимальное количество участников митинга. — Еда будет. Что это я, еда есть и каждый день, я знаю место, там и водку наливают желающим.

— Что за место?

— Где работает Клавдия. В штабе местных коммунистов.

Из генетической памяти всплыло: пролетариату нечего терять, кроме своих цепей,


Все было, и обезьянник и отпечатки пальцев. Обстановка на удивление спокойная. Полицейские шутили, я старался тоже улыбаться.

Владимир с Романом задремали, а мне захотелось выяснить у Степана, почему он за красных, если Щука, к примеру, белогвардеец по убеждению. Хотя наши – ваши, зыбкая почва.

Ты не понял, революции разные бывают, и я не за красных. Знаешь почему? По происхождению. Наверное, я за буржуазную революцию. Тут надо подумать. Перемены однозначно нужны. Но я не за коммунистов. Дружу с некоторыми, но коммунизм уже строили, и мои родители тоже. Мне еще шестнадцати не было, пятнадцать с копейками, когда я понял, что никогда не буду жить с ними. Лучше побираться. Но уходил долго, между словом и делом промежуток, не всегда преодолимый. Я вырос с бабкой и дедом. Это их квартира, отец, член партии, ничего не заработал. Представь, шесть человек в двухкомнатной хрущевке. Гараж на порядок просторнее, чем то, что я имел. Бабка совсем плохая, ходила под себя. Дед шутил: все здоровье угробила на борьбу с ним за пристрастие к алкоголю. Пристрастие, слишком мягко сказано, он был алкоголиком, пил на свои, умел зарабатывать, головастый был. У него предки крутые, дворянских кровей, по мужской линии инженеры, прадед учебник написал. Женщины занимались воспитанием детей. Фотки сохранились: сидит моя прабабка, копия царицы Александры Федоровны, вплоть до белых одежд, только без короны. Прикинь, после революции. Традиция воспитания сохранялась: дед свободно читал на немецком и английском – Он помолчал, -— Бабка простая, всего боялась, зато считала хорошо, так и работала в бухгалтерии. Влюбилась в деда без памяти и десять лет ждала, когда он на ней женится. А он все книжки читал. Потом родили мою мать. И что ты думаешь, мне еще шестнадцати не было, бабка умерла, а мать после ее смерти сдала деда в психушку, он там сгинул. Я понял, жить со своими родными не буду. В знак протеста, ради спившегося деда. И никогда не буду коммунистом. Никогда. Безобидный был старик, пил, никому не мешал, — он заплакал.

Я попытался успокоить: люди меняются, с возрастом становятся добрее. Мать уже пора простить. - Ты не понимаешь, любой фрагмент жизни человека обладает голографическими свойствами. Понимаешь? Всё во всём.

— Разве человек не меняется?

— Нет. Брат как был с детства дерьмом, обижал меня, не хочется вспоминать, так и остался. Из-за гаража потащил в суд, там адвокат прижал меня к стене, стал угрожать психушкой, брат его натравил. До сих пор не извинился, хотя в хоромах живет. В психушку тогда не вышло, но избежать не удалось, мать загнала, позорю видите ли. Но ведь родной брат, ведь мать. Как с этим жить, а?


Мне тоже было что вспомнить. События запомнились отрывочно, эпизодами, стоило немалых трудов связать их между собой. Смуту внесла теща, которая выдвинулась на передовую, требуя квадратных метров, положенных ее дочери по закону, как супруге одного из владельцев дома. Внедрившись на участок, теща сходу оглушила криком, уши заложило, только видел, как широко открывался рот, но слов не слышал. Мамуля гнала ее с крыльца, но та не двигалась с места. Обе понимали, что в одинаковой тяжелой весовой категории, и до рукопашной не дошло.

Меня потащили в суд. Прохладный, почти пустой зал с клеткой в углу. Кроме нас в первом ряду психиатр из больницы. Прохлада радовала, был жаркий июль, но вместо того, чтобы плавать в море, я долго ехал в душном, переполненном потными отдыхающими автобусе.

Судья меня допрашивал, мамуля незаметно для других грозила кулаком. Потом выступил брат, как я понял, его хотели назначить моим опекуном, но психиатр протестовал, ведь Егор Фадейкин не имеет постоянных источников дохода. Я вступился за брата и стал рассказывать, как сильно любил Егора в детстве. Брат вскочил и закричал, обращаясь к судье: «Видите, видите, разве он не сумасшедший!? – потом повернулся ко мне: -— Я ненавидел тебя! Мать заставляла сидеть с тобой, ты мне мешал жить!»


Я всегда любил брата. Думаю, любовь не взаимная. Мог догадаться после одной истории. К нему пришел друг, они куда-то спешили, я им мешал, брат протянул мне нагретый паяльник, делал волну из чуба. «На, бери, ну, же, смелей, птичка вылетит». Я брату доверял. С ожогом повезли в больницу, потом делали перевязки.

Но я продолжал беззаветно любить своего брата. Отца тоже любил, но редко его видел. А Егор был рядом.


Поначалу было непонятно, что к чему, да и не разберешься сроду в судебных тяжбах, если нет специального образования, я думал, что брат меня защищал от злой тещи. После перерыва в суде появился двоюродный брат Тарас, флегматик, как его называла бабуля. Он возмутился, почему Спиридона обделяете жилплощадью, имеет право, ему отец завещал. Мамуля попросила перерыв, вывела в коридор, что-то стала объяснять, пока не успокоила. Но потом Тарас уехал с дядей Димой на заработки, и мы после суда больше не виделись. Вряд ли помнит про тот суд. Такой с детства, бабуля долго приучала его к горшку, но он не обращал внимания, пока в школу не пошел. Ни на кого не обращал внимания, что-то сосредоточенно мастерил. Ему не мешали, - рос крепкий, в отца – богатыря.

Когда все определилось, мамуля получила документ из суда, а также справку о разводе со Светланой, не стала возиться с психиатрами, просто указующим перстом изгнала меня из дома.


Полицейский уставился в монитор, я дремал, хлопнула входная дверь, Степан вдруг встрепенулся, увидев мужчину в кожаном пальто. Важный человек, потому что полицейский как по команде, сделал стойку и стал что-то ему подобострастно втолковывать.


— Брат приехал вызволять меня, — пояснил Степан. — Интересно, что они в этот раз у него попросят. В прошлый раз новые компьютеры были.

— Как брат? Ведь его убили.

— Ошибся. Что ж, надежда умирает последней.


Нас выпустили. На крыльце Степан пожал нам руки и направился к мужчине в кожаном пальто у нехилой импортной легковушки, обернулся и прокричал:

— Жди, Спиридон! Я тебе помогу! До скорого! – Я закивал головой в знак понимания. — Ждите, я скоро приду, ждите, обязательно приду!

Он шагнул в нашу сторону, брат взял его за локоть и затолкал в машину.


— Степан скоро вернется, он от своей семейки впадает в депрессию, неискренние они, — сказал Роман, когда машина отъехала, — Идем в гараж. Пока трогать нас не будут. Если не случится убийство.


Ночью я мерз, несмотря на кучу одеял и ковров. Под утро не выдержал, свистнул собак. Прискочил хромой Боцман, когда-то сломанная лапа неровно срослась, следом рыжий Дружок.


Разбудил Степан, принес домашних пирожков с капустой. Не мог дома задерживаться, понимает, как я жду освобождения любимой, каждый час дорог. Брат договорился, нас до лета трогать не будут. Еще сказал, что на пятна крови под деревом, где я чуть не замерз, полиция обратила внимание. Пусть ищут, нечего им облегчать жизнь, если нам усложняют. На том месте при советах были огороды. Когда разрешили частную собственность, частника с корнем выпололи. Если бы что-то здесь построили, так нет, пустырь. Понятно, что нужно время для накопления частного капитала, потом уж строить. Счастливые люди рождаются вовремя, не отстают и не забегают вперед.


По-моему счастье больше связано с пространством, чем с временем. Ведь важно, чтобы друзья с тобой рядом были сейчас, а не только вчера или завтра. Но, с другой стороны, история нас вдохновляет, как, например, мне придает силы трагический образ Марии Спиридоновой. Кажется, все, на нуле, хоть в петлю лезь, вспоминаю ее, и то, что со мной случается, превращается в пустяк, не стоящий внимания.


Степан залег на лежанку и продолжил о том, что в нашей стране великая индустриализация еще впереди. Ошибаются те, кто связывает ее с информационным взрывом. Тут как с чугунным горшком на голове. Была такая казнь пленных: ударил по горшку саблей, - или голова отлетит, или мозги вышибет. Надо бы вернуть практику, больших затрат не требуется. – Я не понял, к чему про чугунные горшки, но он перескочил на другую тему: — Вот встроили тебя в технологическую цепь периода английской промышленной революции. - Он прислушался.

Я тоже услышал шум машины. Кажется, что тут такого, кругом гаражи. Но в них держат барахло, а машины ставят у подъездов и у детских площадок.


Роман поднялся и приоткрыл дверь. Твой Фархат явился. Ему уже доложили, что был налет. Боится за свой бизнес. Хочет знать, что мы там о нем наговорили.


— Укройся с головой, — обратился Степан ко мне. – На всякий случай. Мужик неплохой, но кто его знает, ведь он платил за раба.


Он вышел. Я заволновался, случись что со Степаном, никто мне не поможет. Но Роман успокоил:

- Степку тронуть – себе дороже. Он под братниным прикрытием. А— Фархат — мужик работящий. Купил на свои металлургический завод, наладил литейное производство, оградки на могилки. Прибыли кот наплакал.

—За рабов могут посадить.

— Степкин брательник крышует, Фархат ему деньги давал на выборы. Не знаю, кто ему идею подал на бесплатном труде в рай въехать. Хотя Беломорканал был успешным проектом. — Роман прислушался, - Уезжают. Пить – гулять будут.

Все живут в свое удовольствие, что им мое горе. Я старался не разрыдаться, но сил не хватало, слезы затекали под куртку, я дрожал, то ли от холода, то ли от отчаяния. Обессиленный, под голос Романа, наконец уснул.


Степан вернулся утром с запахом алкоголя.

— Плов Фархат готовит отменный, грех отказываться. Немного выпили, он мало пьет, а я только компанию поддержать. Разговоры об одном, прошло столько лет после развала, а он все сокрушается, что Старший брат так всех подвел. Не имел права быть слабым. Я ему предложил: пусть тогда младший брат называется Старшим. Грех, говорит.

— Да при советах он бы поле пахал, кто бы дал ему купить наш завод, пусть радуется, а он жалуется.

— Ты, Роман, и прав, и не прав, завода бы не купил, но он считает, что раньше лучше было. Малые народы такие льготы имели, что нам, федералам, и не снилось никогда. Университет окончил, правда, путается, какой факультет, давно было. Зверствует, исходя из необходимости, но не садист.

Я ждал новостей, и он сказал, что надо подождать, вот-вот ее привезут, в нормальном виде. Как обещали. Не зря он фархаткину чушь до утра слушал.


Мадонна

Мадонна


Анфису привезли вечером. Привезла женщина, очень красивая, подобных в живом виде я еще не видел. Так хороша, так нереальна, будто сияющий нимб или мумия под стеклом, ни на кого не смотрела, лицо ничего не выражало. Может, она робот?

— Женщина с прошлым, — шепнул мне на ухо Степан, — не Грушенька, холодна, но чертовски хороша. – Он склонился в поясе и широким жестом пригласил ее в хоромы, то есть в гараж.

— Привет, говорун, давно не виделись, хфилософ.

Грубый голос не соответствовал форме. Щука сказал бы, что в данном случае красота — мимикрия под недосягаемое божество. Был смысл, даже Степан проникся.


Из машины, тоже нереальной, таких длинных я не видел, как же она поворачивает на узкой дороге? – о, чудо! вылезла Анфиса, путаясь в длинных штанах и куртке. Я узнал ее только по одежде. Лицо загнанного маленького зверька. Она оглядывалась по сторонам, увидела меня, обрадовалась и засмеялась:

— Спиридон – дон – дон, а я все слышала, философ, философ! – Захлопала в ладоши и подбежала ко мне. — Ну, здравствуй. – Сунула мне под нос крепко надушенный платок, и взгляд ее уплыл.

Я бережно обнял ее, боясь сделать больно.

Степан смотрел на женщину, только ее и видел.

— Давно не виделись. Соскучилась? Верю. Помнишь, что мне обещала? Не перебегать дорогу.

— Откуда я знала, что она твоя, да и толку от нее никакого. Совсем сдурели, блаженную в бордель сунули. Извращенцы. – Она погрозила кому-то в машине.

Я увидел беловолосого мужчину, карикатурно напоминающего женщину. Степан потом объяснил, что там сидел ее сын, слабоумный. Школу не окончил, воровал с детства, в восемнадцать сел за грабеж, занимается грязными делами, мать ничего не может с ним сделать.

Из машины вылез еще один, хмурый на вид мужчина в строгом темном костюме, без куртки, подошел к нам с Анфисой и начал с того, что напомнил: кто не работает, тот не ест. Подождал, когда до меня дойдет, я кивнул. «Не забывайте, вас везли в комфортных условиях и кормили, а здесь вам предоставили жилье, — он сделал паузу и добавил: — Надо бы расплатиться, да ладно, прощаем». Я не стал возражать. Лучше не высказываться, если не знаешь, чем это может кончиться.

— Много слов, а теперь отваливай, ты лишний тут. — Степан повернулся к Мадонне: — Не беспокойся за сына, симметричного ответа не будет. Но больше не попадайтесь. Ты меня услышала, Мадонна?

Анфиса прижималась ко мне и смеялась.

— Блаженные духом и на земле как в раю, — сказала Мадонна и с интересом посмотрела на меня.

Неужели я пробудил этот сугроб? Не удивлюсь, если под ее ногами в изящных сапожках вот-вот начнет таять снег и потечет весенний ручеек.


«Спиридона любят девушки, а они знают толк в юношах», — сказала бы мамуля. «Спиридона любят умные девушки», — добавил бы отец. Суховато, но по-мужски. «Спиридона любят красавицы», — сказала бы бабуля из сказки, попивая чай с вареньем.


Анфиса подняла голову и посмотрела в упор, недобро, от злости раздувались ноздри. Загнанный зверек превратился в хищника. Ревнует к Мадонне.

Ревновал ли я? Не знаю. Вопреки мнению родителей в женщинах не разбираюсь, потому что это невозможно, они непредсказуемы. Хочет – полюбит, хочет – разлюбит, связать их хотелки можно разве что с луной, как говорил Нырок, опыта у него поболее.


— Что стоим, я замерзла, пошли куда-нибудь, спрячемся, — она огляделась и увидела открытый гараж. — Туда, хочу туда.


Что-то случилось с глазами, Анфиса в тумане, желтое пятно, передвигается следом за ней, я не могу ее настичь, промахиваюсь и падаю на ковер. Край ковра подморожен, я прижимаю его ко лбу, обнаженная Анфиса выступает из тумана как Афродита из морской пены. Зрение вернулось, я раскрываю объятия и заключаю, точнее, нежно прижимаю ее к сердцу.

Мы зарылись в ковры, рыжий пес повизгивал от удовольствия и барахтался вместе с нами. Но когда я захотел большего, она оттолкнула меня.

Ты хотел, Спиридон, чтобы любимая была с тобой? И будь счастлив, — напомнил я себе. Если хочет, сама расскажет, — решил я и ни о чем ее не спрашивал.


Донесся голос Мадонны:

— Фархат сдурел окончательно, жалуется, нет денег, а столько отвалил за этих ненормальных. В такой бизнес риск изначально заложен.

— Торговля людьми – бизнес?

— Тише, Степа, Фархат хочет супермаркет, ты сам знаешь, с ним пьешь и закусываешь, он никого не калечит. Бывает, но не тенденция.

— Тут ты ошибаешься, мне пришлось лечить двоих. Новенький чуть не умер. Умер бы, если бы не любовь.


Я услышал, как отъехала машина.

Спиридон, не спишь? — позвал Степан, — я ухожу на ночь, Владимира с Романом тоже не будет, есть неподалеку теплый подвал, одну ночь проведут, ничего не случится.


Анфиса обняла меня и уснула. А я лежал и думал, является ли принуждение к половому акту изменой мужчине. Ведь женщина слабее нас. А я не защитил ее, и в этом моей вины нет, разве что я сам – вина, потому что таким родился. Но я люблю ее, и а в этом мое оправдание.


Клавдия — надежная как броня танка


Не ранним утром разбудил Степан и сказал, Клава зовет нас к себе, затевает застолье, глупо не пойти. Простая русская женщина, некрасивая, зато надежная как броня танка.

Жила она недалеко, перейти два перекрестка. Как только подошли к первому, все и началось. Анфиса отказалась переходить дорогу. Другого пути нет, как ни крути, даже если дойдем до леса, все равно вернемся сюда.

Мы дождались зеленого, я крепко взял ее за руку, она упиралась, прохожие оглядывались. На следующем перекрестке удержать не смог и с тоской наблюдал, как она убегала. Точно так неуклюже, размахивая руками, бежала Светлана к своей маме.


Поднялась по ступеням магазина в пристрое многоэтажки. Хорошо, что не самообслуживание, не спрятаться, разве что в холодильник с морожеными пельменями залезть. От попытки ее вывести насильно мы со Степаном отказались. Люди стали оглядываться и подозрительно смотреть на нас.

Пока торчали у магазина в ожидании Анфисы, Степан не молчал, а рассказал историю из своей жизни.


— Я в Москве жил, работал дворником. Была такая же чувствительная, всех боялась, особенно дороги переходить. Встанет у подъезда и ни шагу вперед. Сестра ругалась с балкона. Звала меня. Я брал бедную Лизу, так ее звали, под руку, она доверчиво прижималась ко мне, — и вел к перекрестку. Тут что главное? Само, собой, чтобы под колеса не попала, и чтобы никто не позвонил в полицию, мол, похищение женщины среди бела дня, совсем совесть потеряли. Тут надо быть спокойным и не причинять боли. В магазине покупал по списку, но сначала конфеты сосательные, она совала одну в рот и успокаивалась. Учти, они сладкое любят. Сестра пыталась мне сунуть деньги, но я отказывался. Как она благодарила, как радовалась, доход маленький, жили на лизину пенсию по инвалидности. Зато столица. И, ты знаешь, Лиза привыкла ко мне. Им надо дать время, понимаешь? До них не сразу доходит.

— Мы не знаем, с чем она столкнулась в плену.

— И это тоже. Хотя в плену тяжелее нормальному. Ничего, привыкнет. – Он подумал, — В противном случае она не сумасшедшая.

У меня было противоположное мнение, но я промолчал.


Со Степаном повезло: ничем его не удивить, все видел и все попробовал. Поэтому я доверил ему вести Анфису, и он справился. Обидно, но факт, — сказал бы Щука.


Клавдия мне сразу понравилась, такое чувство, что я с ней уже встречался. В доме вкусно пахло пирогами и мясом. До кита не дотягивала, но это и неплохо, Степан ее детенышем не был. Она нуждалась в его заботе, хотя бы ласковом слове или движении, что он и сделал, обнял ее, поцеловал в губы и сказал: «Ты сегодня необыкновенная». Поникшая роза расцвела на глазах. Как говорил Щука: комплименты женщинам не бывают вульгарными. Уж как умеем.


— Девочки, мальчики, — она полуобняла Анфису, — сначала в душ, потом едим.

— Я первый, — сказал Степан.

Анфиса заняла кресло и задремала.

Я помогал Клавдии носить из кухни в комнату тарелки с пирогами.

— Степан любит все печеное, — пояснила она.


Были выставлены шампанское и сладости в большом количестве. Клавдия оглядела стол и, сходив на кухню, добавила бутылку водки и соленые огурцы.

Помолодевший Степан вышел из душа, и она забегала, засуетилась.

— Степа, давай по рюмашке, — предложила она.


В ванной оказалась душевая кабина из прозрачного пластика, трубы спрятаны под кафельной плиткой с цветочками, и это меня успокоило. Я уже мылся, когда заглянула Анфиса:

— А я все вижу, а я вижу, — засмеялась она.

Ее позвала Клавдия, жаль, так хотелось вдвоем, не думаю, что у коммунистов так не принято. Секс и революция всегда рука об руку. Иначе это контрреволюция.


Когда пришла очередь Анфисы, она уперлась в мою грудь:

— Я сама, сама, иди к ним.

Скрывает следы побоев, заволновался я, но она вытолкала меня и закрылась на защелку.


Полилась вода, донесся радостный смех, она что-то пела.


— Солнечная девочка, — отметила Клавдия. – Вы расписаны?

— Не приставай, Клавдия, у них нет паспортов, — вмешался Степан. – Разве что на лбы штампы поставить. Но на них все написано.

— Паспорт нужен и штамп тоже. Каждая женщина мечтает замуж.

— И ты тоже мечтаешь?

— Я ведь женщина, Степа. Но брак только по любви. Хватит, намучилась, когда любила тебя, а жила, сам знаешь с кем.

— Чем он тебе не угодил?

— Спрашиваешь? Как ты можешь! Думаешь, ему легко было, когда я на свидания с тобой сбегала? Поэтому и спился.

— Никто насильно ему не заливал в глотку.


Я мучительно вспоминал, где встречался с Клавдией. Вспомнил, но тогда ее звали Ксенией. Она тогда была веселая ведьмочка, полная сил, волосы черные, до пояса, румяные щеки, не пугала меня, только поглаживала. Помогла, у меня перестал болеть живот и рвота прекратилась. На этом бы остановиться. Но мамуля вошла во вкус и продолжала возить, как она говорила: к народным целительницам. Но с другими мне так, как с Ксенией, не везло: сплошь старухи, жили в темных комнатах, предпочитая свечи электричеству, пыльные искусственные цветы — настоящим. От их темных одежд исходил удушающий запах, и я боялся прикосновений сухих и цепких рук.


К бабкам возили детей не только из ближнего, но и дальнего зарубежья. Я даже помню, как блондинистая мать держала на руках черненького ребенка. Она охотно рассказывала женщинам, что замужем за американцем, муж ее с сыном отпускает на лето к родителям в Кировскую область.

«Американец тоже, стоило так далеко ехать, чтобы негритенка родить», — осуждала мамуля.


Щука посмеялся над мамулей, верящей в старух, американке удивился. «Славяне разбрелись по всем миру и продолжают сохранять древнюю культуру. Зачем и кому она нужна?»


После одного случая отец все же запретил меня возить к бабкам. Я плохо спал, временами терял сознание, и мать повезла меня на автобусе в какую-то деревеньку. Там был водоем с мутной водой, святой, — объяснила она мне, и ее губы стали тонкими, я испугался, и когда мне велели лезть в ледяную воду с другими детьми, что-то со мной случилось. Последствия помню смутно, я тяжело и надолго заболел.


Летом меня определили на дельфинотерапию в нашем городе. Ехать недалеко, две остановки, но в душном автобусе да еще идти под палящим солнцем по сухой траве, покрытой гроздьями улиток. Мамуля решила поселиться на территории дельфинария в гостинице. Был какой-то мужчина, то появлялся, то исчезал, пил с нами чай, улыбался, не мне, а мамуле. Я чувствовал себя одиноко, пока не подружился с дельфинихой Багирой. Она радостно била хвостом при встрече. Ныряла под меня, подбрасывала, подставляла спину, я визжал от восторга, хватался за плавники, и она, ускоряясь, катала меня по кругу. Июль был жаркий, вода прохладная, мне хорошо было с Багирой. Огорчало только, что сеанс длился мало – десять минут. И еще не нравилось долгое ожидание и много крикливых детей. Мать говорила отцу по телефону, что на фоне недоделанных я смотрюсь вундеркиндом.


Из душа вышла Анфиса в розовом халате. Восхитительная, как картина после реставрации. На бело-розовом лице проступили веснушки. Их раньше не было, румянца тоже не было. Ладно, румянец, но откуда веснушки, если холодная зима? Я было погрузился в тему чудес на каждом шагу, но Степан предложил выпить после баньки.


Клавдия принесла пельмени в глубоких тарелках, не пожалела, щедро добавила сметану.

— Лучше бы колбасы нарезала, — проворчал Степан.

Мария Спиридоновна к старости подсела на колбасы, с утра ездила по магазинам в поисках новых сортов, возмущалась, ей казалось, что только название поменялось. «Пиар – ход», — объяснял Егор и с удовольствием поедал любые наименования.


Анфиса откусила пельмень, пожевала, отставила тарелку, попросила шампанское, взяла бокал и посмотрела на свет:

— В нем солнышко.


«Хрусталь вобрал солнышко, поэтому так сверкает», — говорила бабуля. «И серебро тоже», — вторил ей брат. «Умница!» — восторгалась бабуля.


Бокал выпал из рук Анфисы, но не разбился, потому что попал в винегрет, я подумал о Хрустальной ночи и представил, как наутро ведут ее босую со связанными руками за спиной по мостовой, усеянной осколками. Сквозь серое небо пробивается слабый свет, но его достаточно, чтобы осколки переливались как драгоценные камни. Картина пустеет, остаются кровавые следы маленьких, почти детских ножек.


— Недокормленная она. Ты, Спиридон, заставляй ее есть. – Клавдия придвинула к ней тарелку с пирожными.


Анфиса выбрала кофейное, но ела неохотно, шампанское пила медленно, растягивая удовольствие, и мне нравилось наблюдать за ней. Я не пил. Рыцарь прекрасной дамы должен быть трезвым.


— Как поживает Люська Коновалова? – спросила Клавдия. – Ты ведь был влюблен в нее не то в детсаду, не то в школе.

Я понял, речь о Мадонне.


— Первая красавица была в школе. Если тебе интересно, она и сейчас красивая, — он помолчал, — Порой гадаю, сколько Димке отмеряно той жизни, такая мамашка способна убить собственного сына, чтобы не позорил.

— Ты что, Степан! – Клавдия перекрестилась. В углу под плакатом с серпом и молотом я увидел икону. – Думай, что говоришь.

— Думаю, Клава, только этим и занимаюсь. В нашем классе учился Лешка, безобидный, все паял какие-то проводки, добрый был. Математику мне давал списывать. Его убили. Бессмысленно. Убийства редко имеют какой-то смысл, если ты не защищаешь чью-то жизнь. Его убил старшеклассник, просто так, понравилась куртка, но не налезла, не его размера. Камнем по голове. Врачи пытались спасти Лешку, но не смогли.

— Ты мне не рассказывал. Как так? В одной школе учились, а я пропустила.


Никого, кроме Степана не замечала. Она и сейчас смотрела на него во все глаза, крупные и темные. Только зачем-то прячет их. Избавиться от привычки подозрительно смотреть, и похорошела бы.


— Люська моя первая любовь. У меня с тех пор на это иммунитет.

— Дурак ты, Степка. Если она хотела тебе напакостить, то у нее получилось.

— Забеременела в десятом классе от Лешкиного убийцы, вся школа знала, кроме меня. Я, лох, позволял себе только ее за ручку держать. Когда родила Димку, сыграли свадьбу. Братки со всего города собрались. Муж сгинул, Димка чуть ли не с детсада грабил. Как-то она приезжала с ним на нашу дачу, родители пригласили, Степана надо женить, у нее уже было два диплома о высшем образовании, купила или училась, неважно. Димка обчистил дачу, унес все, что имело ценность. Люська материально компенсировала, жаловалась, без отца растет мальчишка.

— Ага, хотела на себе женить. Что же ты? Два высших…

— Женщина, включай мозги, я уже объяснил. Такого, как Димка, надо в психушке держать, пожизненно, а не этих, — он посмотрел на меня и Анфису. – Вместе с коммунистами. Тюрьма, пожалуй, надежнее, охрана профессиональная.

— Не поняла, ты что, меня сумасшедшей назвал? – удивилась Клавдия.

— Дошло, я рад!

Степан хамил, и мне было жаль Клавдию. Я посмотрел на Анфису, она рассеянно разглядывала портреты на стене, почувствовала мой взгляд.

— Мои родные тоже перебрались на стены. Кто ссорился, я их рядом повесила. Самое смешное, ужились.

— Это не родственники, это члены политбюро, — засмеялся Степан.

— Вот и говорю, уживаются.

Клавдия тоже улыбнулась, гроза прошла мимо.


— Не забыл? тебе юбилей в этом году, — вспомнила Клавдия.

— Дебилизм отмечать круглые даты. Да и что это за даты? Числа, привязанные к пальцам рук и ног. Пять, десять, пятнадцать, двадцать. А ты представь, что у меня на каждой руке по семь пальцев. Умру, отмечайте сколько влезет, меня уже не будет. Всему есть предел. И не только человеческой жизни. Есть начало, будет конец. Так что бесконечности нет даже во Вселенной.

— О чем бы ты ни говорил, обязательно свернешь на Вселенную. Других дорог, что ли нет?

— Эх, Клава, если бы ты принимала меня, какой я есть, цены бы тебе не было, но мешает коммунистическое прошлое.

— И настоящее с будущим, — возразила она и удалилась на кухню.

Так старалась для любимого, а он к ерунде привязался. Но любовь не выбирает.

Принесла на подносе чашки с крепким чаем и попросила Степана почитать стихи.


Он стал читать: «Все предано огню: восход – закат – прилив – отлив – ботинки – хлам – помойка – потомки и последний путь».


Я не выдержал:

— Вода не горит и восход с закатом тоже.


Не ответил или не услышал и опять завелся: «Прилив – отлив – восход – закат, ботинки, хлам. Зачем огонь? Сгниют и так».


Щука считал, что в триаде огонь, камень, вода, — кстати, ее находят на многих планетах — для вселенной значимее всего огонь. Он не только уничтожает, но и творит. Я не понимал, как можно, уничтожая, создавать. Сжечь все дотла, все-все, и тут я вспомнил из детской игры, что вода тушит огонь.

— Хоть что-то, — согласился он.

Тут вмешался сосед по палате:

— Нет, прикиньте, живем на шарике, плюс он кружится и одновременно крутится по орбите.

Он боялся скатиться и улететь в космос. Я объяснял ему, что даже более легкие предметы, чем его тело, не улетают, даже океаны воды со всем содержимым удерживаются на нашей планете.

Щука добавил, что на нас давит атмосфера, поэтому мы не взлетаем.

— Но атмосфера разрежается, — возразил сосед.

Тогда Щука посоветовал скрываться в пещере или прятаться под водой, как человек – амфибия.


Клавдия слушала Степана с таким видом, будто перед ней Александр Блок, глаза увлажнились, я даже не ожидал, что ее простое лицо так способно одухотворяться.

Она – муза, вдохновляла поэта, а он продолжал все энергичнее: «Закат – восход – отлив – прилив – из хлама – храм – из храма – хлам – прилив – отлив – восход – закат – отлив – прилив. Сначала». Последнее слово он выдохнул подобно дракону – огнемету.


Я любил стихи и не только в школьные годы, и записывал на обрывках бумаги, потому что записные книжки пропадали сразу. Обрывки с записями хранил в файлах.

Лечащий психиатр Елена Сергеевна недоумевала:

— Зачем хранить?

— Память, — отвечал я.

— О чем?

— О прошлом.

— Зачем о нем помнить?

Мы оба искренне удивились. Она моему ответу. Я ее вопросу.


— Стихи прекрасные, но тема, чувствуется, что на помойке живешь, никакой любви. Тебе бы нормальное жилье, — Клавдия облизала губы.

— Свобода дороже.

— Она найдется и в моем доме, — сказала Клавдия таким тоном, что мне захотелось заглянуть под стол. — Вот все говорят, сталинизм, сталинизм, а я тебе вот что скажу: в нашей деревне Нижние Утки никого не арестовывали, старики не будут врать. Никакого культа личности Сталина не было. Были враги, да, предатели дела Ленина, я бы вам порассказала, что к чему. Расстрелов не было, ничего не было, это все придумали наши враги.

— Интересно, кто тогда доносы писал?

— Это все пятая колонна сочинила, какая тогда была, такая и сейчас, никак не успокоятся, потому что им платят из-за бугра. Все они сосредоточились в Москве, сердце нашей родины.


Я вспомнил, как однажды, уже взрослый, подошел к кабинету, прочитал «Врач — психиатр», а под ним «Стукач – спотыкач» и стал смеяться. Смеялся и при этом думал: что тут смешного? Огляделся, проморгался, буквы сложились в привычный текст: «Стучать! В верхней одежде не входить!»


В Москву меня возили к светиле. Главврач городской больницы мамуле не нравился, особенно его любимая фраза о недообследованных.

Мамуля всем рассказывала, как долго ждали, чуть ли не два года, и вот дождались. В Москве и остановились у бабулиной одноклассницы Нины Ксенофонтовны. Ничего себе подруга бабули: росточком и фигурой, как моя одноклассница, и лицо молодое, только застывшее, как манекен. «Просто Нина», — предложила она, и я стал ее называть по имени.

Непонятное пугает, но мамуля объяснила, что у старушки есть деньги, вот и позволяет себе удалять все лишнее и кожу подтягивать. Когда Нина открывала рот, особенно когда пыталась впихнуть пирожное целиком, я опасался, как бы кожа не лопнула и не брызнула кровь.


В Москве запомнил мало что, только Красную площадь. Шли долго закоулками, мамуля отчаялась спрашивать у прохожих, даже решила, не найдем, потому что ее уже нет, застроили высотками. Площадь с характерным забором открылась неожиданно. Что касается размеров, большая, но наша главная площадь с Приморским сквером и памятниками светлее и не пугает мрачными стенами. Одно это означало, что я не зря съездил, все познается в сравнении.


Врач — высокий седовласый мужчина, колоритный, как сказала мамуля, наверное, ради того, чтобы посмотреть на него была такая огромная очередь, — был академиком и писал книги по психиатрии. Но, думаю, книги – лишнее, достаточно внешности, чтобы получить такое звание. В одном человеке нечасто сочетаются высокий рост, крупная голова, выдающийся нос с горбинкой, зоркий глаз и неожиданная улыбка. На маму смотрел весело, как на неразумное дитя. Все, что она говорила, смешило его. Переводил взгляд на меня и ласково улыбался, я ему нравился. Сначала говорила мамуля. Потом говорил он.

Я запомнил: «Напрасно вы, мамочка, так опекаете сына. Не лишайте себя удовольствий и работать вполне можете».

Мне показалось, что он хитро посмотрел на меня, будто мы с ним заодно.


Он объяснил, что мне трудно справляться с эмоциями, потому что, когда я возбужден, сознание отключается. Но так со всеми бывает. Разве нет? Со временем я научусь держать чувства под контролем, я способный, только не надо ребенка перегружать. И среди взрослых и среди детей много легко возбудимых, как и много причин для этого. Нельзя забывать последствий Чернобыля, ведь вы живете в той стороне.

«Не надо наказывать сына больницей», — посоветовал он на прощание. «Что, не поможет?» — мамуля поджала губы. «Незачем», — коротко ответил он.


Вечером мамуля возмущалась на кухне, Нина в знак согласия что-то делала с лицом, и это было страшно.

Совет академика мамуле не понравился, и меня периодически и надолго клали в родную больницу.


— Москва – ад, — продолжила Кладвия тему, — там такие символы. Вроде скульптура, вроде конь с яйцами, но куда его член направлен, просто вредительство.

— Куда? – задремавший было Степан, проснулся.

— На звезду. На Кремлевскую звезду. Я своими глазами видела: смотришь с одного места, батюшки, что делается, мавзолей, сердце нашей родины, окружен масонскими знаками. Прикиньте, в самом сердце России.

— Не утомляй, Клавдия. – Он прикрыл глаза.

— Сталин был окружен врагами из архитектурного мира. В его времена ни одно здание, ни одна скульптура не были построены просто так. Враг умело разъедал нам мозги, и вот к чему мы пришли.

Она развела руками. Неплохая обстановка, кресло, в котором я сидел, кожаное и настолько удобное, что меня, как и Степана, клонило в сон.


Щука раньше, в дорелигиозный период, делил людей на мистиков и мыслителей и считал, что для человека мысль утешительнее. Мистики все каркают, все предсказывают конец света, — тяжелые неуживчивые люди. У него была женщина, до Лидии, панически боялась рассыпанной соли и оставленных ножей на столе. Знаки – предсказатели ссоры. Действительно, ссорились, потому что она придиралась к ножу, оставленному на столе.


— Все эти знаки собачья чушь, — объяснял Щука. – Надо мозги включать, особенно в момент угрозы.

— Терять нечего, кроме жизни, но порой она мне безразлична, — сказал Назар.

— А если что-то угрожает любимой? – перебил я его.

Тогда еще не было Анфисы, только предчувствовал ее появление.

— Тогда ты не нищий, у тебя есть, что защищать.


О Сталине мы с Щукой тоже говорили. Я не понимал, как могли допустить узурпатора до власти и на такой большой срок.

— Допустить? Сталина? Он сам себя допустил. Умным власть не нужна была. А потом пошло – поехало. Представь себе, ночью приходят за ненавистным соседом и уводят. Позже включался разум или не включался. Натешились на много веков вперед. Надеюсь, дождемся эпохи просвещения.

— Но она у нас уже была, вспомни крылатую фразу над доской в классе: «Учиться, учиться и еще раз учиться.

— Ленина не надо, там такие дебри, зато у нас первая в мире сексуальная революция. Позитивный момент нашей истории. Первая в мире страна с равноправными женщинами. Только не все об этом знают.


Я тогда не придал значения нашему разговору, так, треп, но потом задумался, засомневался в себе. Назар утешил, мы бы не донесли, поэтому живем не в обществе с его дикими нравами, а в природе.


Клавдия собрала посуду и отнесла на кухню.

Степан ночевать не остался, хотя за окном кромешная темень, надо идти, мужики наверняка дошли до поросячьего состояния и могут устроить пожар.

Мы с Анфисой заняли диван, Клавдия ушла в другую комнату на раскладушку. Есть же женщины в русских селеньях.

Наступила ночь, и сказка стала былью.


болезнь

Наутро Анфиса заболела. Не знаю, когда это началось, проспал. Проснулся от того, что она задыхалась, хриплые звуки, стоны, грудная клетка ходила ходуном. Белые пятна разлились по ее лицу. Температура зашкаливала. Клавдия вызвала скорую и повезла в больницу. Мне приказала: «Сиди дома, жди».

Я ждал и жалел, что послушал Клавдию. Пришел Степан, утешить. Звонила Клавдия, у нее проблемы с документами Анфисы. Какие? ведь у нас их нет.

— В этом и проблема. Клавдия подключила штаб, первую помощь окажут, но в больнице не оставят. Значит, не смертельно, — успокоил он меня.


Ее оставили на ночь, Клавдия вернулась домой. Утром мы с ней вдвоем поехали в больницу. Степан сбежал в гараж. «Не переносит чужих страданий», — объяснила она.


— Она умрет? – спросил я толстую медсестру в приемном покое.

Неответ был красноречивее слов.

Я на руках донес Анфису до машины из штаба. Всю дорогу она спала, прислонившись к моему плечу. Дома я путался под ногами у Клавдии, мотаясь из кухни к дивану. Анфиса временами садилась, сгорбившись, и долго, надсадно кашляла. Я просил Клавдию помочь хоть чем-нибудь. Она объясняла, что надо набраться терпения, болезнь тяжелая, не все сразу, и совала Анфисе в рот тягучий сироп от кашля. Он окрашивал губы в темно-коричневый цвет, стекал по подбородку, я бережно, еле касаясь нежной кожи, пытался стереть, но он так прилипал, что вмешивалась Клавдия и смывала теплой водой.

На ночь я не остался, чтобы не мешать больной, так распорядилась Клавдия. Перед уходом заставила меня побриться, поменяла куртку на другую, поприличнее, чтобы я дошел до гаража без приключений.


Я шел по тихим улицам и пытался успокоиться, это важно, между любящими существует особая энергетическая связь, что не противоречит законам физики. Если я страдаю, Анфиса страдает тоже. Но развеселиться не удавалось, как я ни старался. Пока не вспомнил Назара, его переживания полноты жизни.


— Смотри, Спиря, какой простор. Небо сегодня особенное.

Даже если все небо укутывало плотными тучами, летали или не летали птицы, он восхищался неповторимостью природы. Я с ним всегда соглашался.

К вечеру ветер стихал, и гладкая, блестящая поверхность воды отражала яркие краски неба чуть приглушеннее. И вот сейчас из морских глубин возникла высокая стройная Анфиса в атласном изысканном платье цвета моря при закате и закрыла звезды. Нехороший знак, я разрыдался и повернул назад. Клавдия еще не спала, сочувственно отнеслась ко мне и оставила на ночь, положив матрац у дивана.

Высокая температура все держалась. Однажды утром я открыл глаза и увидел, что Анфиса с улыбкой на меня смотрит.


штаб коммунистов


Клавдия нашла мне работу в штабе. Степан отказался, туда он не ходок. После того случая, когда председатель натравил свих шавок, пришлось отдуваться за брата, члена конкурирующей партии. Один все наскакивал, все мельтешил перед глазами, надоел, пришлось его стукнуть. Если бы не председатель, и не надежная Клавдия, разоралась, уши заложило, Степана бы покалечили. Он за брата не отвечает и публично отказываться от него не собирается. Уже было, уже был Павлик Морозов, пора усваивать уроки истории.


Тротуар был скользкий, вероятность упасть высокая, но я не обращал внимания, чеканил широкий шаг, размахивал руками и чувствовал себя настоящим революционером. Женщины с интересом посматривали на меня.


Отец рассказывал, что революцию начинали студенты, молодые и влюбленные. Неоспоримый факт, из надежного источника – друг рассказывал, предки его из дворян. Прадед – очевидец госпереворота в Санкт – Петербурге (так он называл революцию), писал в своем дневнике, что вина на женщинах, потому что девушки влюблялись только в тех, кто занимался революционной деятельностью. В крови женщин бунтарский дух. Поэтому и приходится слезать с дивана ради их прекрасных глаз, -делал вывод мой отец.


Дух передался мне по наследству от бабули. Хотя она так не считала, называла меня слабовольным, подверженным настроению, значит, непредсказуемым, я вобрал все недостатки большевиков.

Значит, что такое демократия, мне не понять, я слизняк, преклоняюсь перед сильными, слабак, не способный защитить себя.


Отец неоднозначно к ней относился: да, теща — враг человека. Но она была Марией Спиридоновной, реинкарнацией знаменитой эсерки и террористки. Душа знаменитой женщины вошла в нашу бабулю в момент рождения. Хорошо бы сравнить их жизненные пути, вполне вероятно, что нашлось бы сходство. Привычки с перерождениями сохраняются. Бабуля требовала, чтобы отец не засорял мне мозги. Вся эта чушь для красного словца, потому что он не верит ни во что, тем более, в реинкарнацию. Прикол в том, как говорил отец, что сама бабуля в нее верила. Ей бы курить научиться, наверняка знаменитая эсерка курила, иначе бы не выдержала столько десятилетий тюремных заключений.

Мамулю он относил к большевикам, о которых классическая Спиридонова нелестно отзывалась, используя такие слова, как грубость и ненависть, присущие им.

Он так рассуждал, а на него надвигались с двух сторон женщины: мамуля держала поварешку, а бабуля подушку. Отец отступал, приговаривая: «У, колючки, глазки маленькие, злые, ощетинились, как ежи. Да не трону я вас, успокойтесь. Шуток не понимаете».


Я искоса посмотрел на Клавдию и понял, чем она меня расположила. Как у отца длинным лицом, как у бабули напряженным взглядом и судорожно сжатым ртом. Она почувствовала мой взгляд.

— Скоро дойдем, видишь красные флаги? Нам туда.

Под флагами толпился народ. Люди оживились при нашем приближении, Клавдию знали. Я переступил порог и чуть не упал, не ожидая, что ступени вели вниз.

— Осторожно! – Высокий плотный мужчина в тонком свитере, несмотря на холод, поддержал меня.

У мужчины волевое лицо и копна волос с проседью, — такие нравятся женщинам. Он поздоровался с Клавдией как старой знакомой, она представила нас:

— Кеша, знакомься, Фадейкин Спиридон, из Крыма, согласен с нами работать.

Кеша – это катастрофа. Разве можно с таким именем, даже если полное – Иннокентий, — делать революцию.

Он пристально смотрел на меня, и я испугался, не прочитал ли мои мысли, сник, застеснялся, разволновался, отвел взгляд. Предоставил Клавдии право защищать меня. И она защищала, рассказывая, каким лишениям я подвергся в нашем городе.

— Фархат такой. Но он нам помогает материально, поэтому мы его не трогаем, — объяснил Кеша, — Берем тебя, работа непыльная, зарплату не задерживаем.


Политикой я уже занимался, брат нашел мне заработок: расклейку листовок. Партия защищала интересы бедных, уж не помню название, только образовалась. Брат так и сказал: твоя партия, ибо ты бедняк по мировоззрению.

Меня определили в пару с женщиной, маленькой, с огромными горящими глазами и нервной речью, таких сумасшедших даже в психушке не встречал. Она беспрерывно меня ругала, била кулачками в грудь и нападала на собак. Лежит себе псина тихо-мирно, а она набрасывается и давай ее пинать. Собачьи визги снились ночами.

Ладно, кулачки, комариные укусы, хуже, когда напали конкуренты, с ее подачи, не надо было их задирать. Ей ничего, а мне выбили зубы.

Щука объяснил: в политике первый эшелон расстрельный, в последнем едут толстосумы.


В штабе тусовались люди, одетые как я. Толстосумов не увидел, значит, еду в первом эшелоне.

— Так, все на митинг! Быстрым шагом, опаздываем, — Кеша хлопнул в ладоши, как воспитатель детского сада.


Штаб опустел. Клавдия вытащила из кладовки красные знамена с серпом и молотом. Я помог их поднести к автобусу.

— Сейчас будет митинг, — стал объяснять Кеша, — в защиту трудящихся. У проходной завода. Когда-то гигант индустрии, на последнем издыхании. Как теперь выживать людям без работы.

Мы подъехали к уже знакомой проходной. Клавдия поставила меня со знаменем рядом с помостом, сама залезла на него следом за Кешей. Там уже стояли люди, не похожие на работяг.

Насколько я понял, людей из штаба с флагами, плакатами: «Мир», «Труд», и даже с красными воздушными шариками, было больше, чем бывших рабочих, ради которых все тут собрались. Я стоял под трибуной лицом к митингующим и видел ничего не выражающие лица. Пытался отыскать моих бывших охранников. Может, и были, но в цивильной одежде их не узнать.

Первым выступил мужчина из штаба. Говорил долго и не совсем понятно. Понимание пришло, когда он напомнил о том, что пролетариату нечего терять, кроме своих цепей. И тут до меня дошло, почему они такие равнодушные: цепей нет и терять стало нечего.

Выступали другие и даже Клавдия. Я сжимал древко знамени и чувствовал, как сила входила в меня, как холод и усталость отступали, появлялась уверенность, что Анфиса будет здорова. Нельзя ее терять, чтобы не походить на равнодушных, — ничего не замечать, не страдать, не любить.


К трибуне подошел человек с портретом царя и встал рядом со мной. Никто его не отгонял. Не удивлюсь, если он переживает состояние, подобное моему. Сжимать в руках знамя, икону, портрет царя, автомат, — что угодно, и полегчает.


Клавдия приглашала еще несколько раз поучаствовать в митингах от штаба. Я стоял со знаменем на городской площади в день Конституции, перед Новым годом, в День защитника отечества. Еще мы съездили на автобусе в деревню с настоящими бревенчатыми избами. Я постоял с красным знаменем лицом к деревенским старикам, послушал жалобы, Кеша записывал. А Клавдия отвела в сторону нестарую женщину и попросила натурального молока для легочной больной. Привезла домой трехлитровую банку. Под ее присмотром Анфиса пила целую неделю, разбавляя минералкой.


К Международному женскому дню штаб закупил гвоздики. Я принес домой, и Анфиса обрадовалась так, что я готов был осыпать ее розами. Но Клавдия не пустила, деньги за стояние со знаменем нужно беречь.


Митингов некоторое время не было, наступил перерыв. Я даже заскучал. Как-то утром Клавдия долго говорила по телефону, чему-то радовалась, — следя, чтобы Анфиса доела овсяную кашу.

Когда разговор прекратился, она с сияющим лицом, как будто явился Степан, сообщила:

— Едем в штаб, с Анфисой. Вас ждет сюрприз.


Сжалось сердце, но быстро отпустило, Клавдия не способна на подлость.

Пока женщины собирались, Анфиса даже намазала губы клавдиной помадой, несколько раз накрывала паника, ведь Иннокентий дружит с Фархатом, а женщинам всегда найдется место в борделе.


Я сомневался, что мы дойдем до штаба без приключений. И ошибся. Анфиса послушно шла рядом с надежной Клавдией, значит, боялась только мужчин. Ничего, время есть, вся жизнь впереди.


Иннокентий сидел за столом и, склонив голову, что-то писал. Клавдия стала вытаскивать из кладовки красные знамена и плакаты.


— Сейчас митинг будет по поводу Крыма, — сказал он, подняв голову.


Вдруг распахнулась дверь и вощла Снегурочка с мороза, в светлой шубке и шапочке, в руках несла большой пакет, выглядывала бутылка шампанского.

Анфиса обрадовалась, захлопала в ладоши. Клавдия тихо сказала: «Из городской администрации, когда-то была в нашей партии».

— Вы уже знаете новость? Крым теперь наш! Радуйтесь! — восторженно заговорила Снегурочка, — Он теперь российский!

Анфиса смотрела на меня:

— Что это значит, а, Спиря? Крым наш теперь, а раньше чей был?

— Украинским, — пояснил Кеша, — Он принадлежал Украине, а сейчас стал Российским.

— Я в детстве была в Крыму. Несправедливо, что достался чужой стране, — сказала красивая женщина, отряхивая шубку и шапку от снега. Достала из пакета шампанское и пирожные.

Мы пили, закусывали пирожными и радовались. Конечно, согласен. Справедливость восторжествовала. Это как долго быть в браке с одной женщиной, а мечтать о другой, любимой. И наконец воссоединиться с ней.

Отец страдал от того, что мы не в России, ведь такая история, кому она нужна в чужой стране. Столько погибло солдат и ради чего. Его это так мучило, что он ушел из армии, хотя и служил в российской части.

Мамуля не обращала внимания на чужую страну, а бабуля завидовала пенсиям российских пенсионеров.


Когда мы уже вышли из штаба, Кеша догнал нас и спросил:

— Вы в Крым собираетесь возвращаться? Хорошо бы оттуда начать революцию. Люди там под южным солнцем горячие, да и неразрешимые противоречия, так сказать, наглядны, олигархическая власть довела до ручки, если народ к нам попросился. Вопиющая несправедливость, одни жируют, а другие побираются. Места там компактные, все на виду, тут тебе дворец, а рядом лачуга. Я там бывал, еще в советское время. Дворцы принадлежали народу, а теперь частным лицам. — Он уже повернулся в сторону штаба, но задержался: — Да вот еще, я собрался микроавтобус покупать, хочу семью летом повезти в Крым, на бортах будет наша партийная символика, красное знамя, серп и молот, так сказать, победителями въедем. Но на всякий случай разузнай, какая из российских партий там популярная, свяжешься со мной, перекрасимся, это легко, а? Не забудешь?

Я кивнул. Анфиса схватила меня за руку:

— Я домой хочу, поедем, а? Прямо сейчас.

— А что, — он задумчиво разглядывал Анфису, — зять вас до Краснодара на своем джипе подкинет, попрошу, так и до Керчи довезет. Танк, а не машина, для нее преград нет, да по хорошей дороге.


Степан пообещал сразу, как окончит роман, выслать мне экземпляр. Я сказал, что дарю название «Одинокая воля». Мы оба прослезились на прощание. Клавдия увела его к себе.


Владимир и Роман уехали раньше на Волгу. Друг – дальнобойщик их повез. Обещали к зиме появиться в Крыму. Он теперь наш.


Часть III Домой


Крымская Весна


Зять Николай, худой, невысокий, с круглой стриженой головой — напоминал Кешу, но в усушенном варианте.

Зачем ему нужно в Краснодар, я не понял. Всегда мечтал, жить у моря, потому что родился во Владивостоке, а здесь, куда ни глянь, горы и леса, надоело. В Краснодаре моря нет, даже школьник знает, но я не решился посягать на мечту, пусть сам увидит.

Анфиса задремала, как только мы выехали из города, будто передала вахту другому говоруну.

Гнал Николай на большой скорости и без устали говорил, прихлебывая из пластмассовой бутылки растворимый кофе с сахаром. Крепкий кофе возбуждал, но, думаю, Николай сильнее возбуждался, когда вспоминал про олигархов и агитировал нас вступить в партию коммунистов.

— Олигархи, захватили весь земной шар. Куда деваться пролетариату? На Луну? Но они и туда явятся, ибо их сущность эксплуататорская, их мама такими родила. Без нас не проживут, потому что паразиты. Их надо уничтожать на генетическом уровне, чтобы никто и не помыслил существовать за чужой счет. Так как, я убедил вас? – спросил Николай именно в тот момент, когда, как казалось мне, вот-вот столкнемся с надвигающимся на нас КАМАЗом. Поэтому не ответил, а с замиранием сердца ждал столкновения, пытался предупредить, но он говорил: — Нал – безнал — обнал – нал – их формула счастья. За лояльность власть отстегивает деньги клиническим идиотам, на что надеются, непонятно. Деньги еще никого умными не сделали.


КАМАЗ свернул в сторону и нас не задел, Николай все продолжал агитировать. Неудобно было перебивать. Прививку от коммунизма я получил еще в детстве от отца. Дача наша стояла рядом с береговой батареей, ее начали строить еще при царе. В сорок втором году здесь был последний оплот наших защитников. Никто не знает, сколько их здесь погибло. Когда отец строил дачу, руками откапывал кости и черепа, все передал в музей. Бабуля причитала: не к добру, ой, не к добру все это. И накаркала: отца не стало.

Но когда он был живой, говорил мне: «Не забывай, Спиридон, что гибель здесь, на мысе, целой армии наших солдат – результат предательства, помни это. Пройдет сто лет, и мы будем знать всех их поименно, и погибших и предавших. Столько погибших, креста на них нет, — возмущался он, не верящий в бога, — столько угробили, свои же командиры. Нагнали сюда армию, а в ставку сообщили, что в городе осталось от силы три тысячи солдат. Спрячутся, в горы уйдут, будут партизанить. Поэтому не пришла помощь. Командиры драпали, стреляли в толпу солдат, чтобы улететь на самолете».


Когда он брал меня на рыбалку на понтоны, ловить кефаль, каждый раз напоминал, сколько погибло моряков уже в мирное время на горящем линкоре «Новороссийск». Некому было отдать приказ спасаться, ведь успели бы, попрятались, суки – начальники.

«Так и живем между трагедией войны и трагедией в мирное время. Начальство никогда не ценило солдата. Так и живем», — говорил отец, и я хорошо это запомнил.

Я хотел рассказать об отце Николаю, когда мы отдыхали в чистом поле, но он уснул.

На подъезде к Краснодару позвонил его тесть и посоветовал подбросить нас до Керченской переправы, сколько-то километров, не суть важно, материально компенсирует.

Из Краснодара мы выехали ранним утром и мчались без отдыха. Я бы согласился еще долго ехать, если бы не опасался за нашу жизнь.


К парому в Керчи мы приехали в полдень. Николай позвонил в штаб Крымских коммунистов, ему обещали, что на той стороне нас встретит Алексей на личной легковушке, коммунист, не подведет.


Мы плыли на пароме, дул холодный ветер, я обнимал Анфису и смотрел на море.

— Спиря, смотри, да смотри же, там, вон, синий кит!

На горизонте мелькала рыба: ракетой выныривала из воды, горбила спину, мелькнув хвостом, исчезала в пучине. Выныривала и опять ныряла. Что-то вроде танца радости нашему возвращению.

— Это дельфин. В Керченском проливе всегда много дельфинов. Киты у нас не водятся. К тому же в силу своего многотонного веса они неповоротливые и так танцевать не будут.

— Как не водятся, если вон он.

Она отстранилась.

— Дельфин, наверняка, — сказал я, пытаясь ее обнять, — на горизонте все кажется увеличенным, но это обман зрения.

— Ты меня не любишь, — сказала она и расплакалась.


Как не люблю? Да за нее жизнь готов отдать. Как же так, ведь столько поводов было раньше для плача, а тут пустяк. Я ощутил кислый вкус паники, не смог удержаться, слезы потекли по щекам. Анфиса, не поднимая головы, стала стирать их холодной ладошкой. Я замер, боясь спугнуть рыданиями, поэтому не сказал, что никогда ее не оставлю, что спасу даже ценой своей жизни. Пусть будет кит, да хоть кто, пусть будет, как она хочет.

— Колючий какой, и борода колючая.

— Приедем, у Щуки побреюсь, — пообещал я.


Я обнял ее, и это было все, что мог, только это и мог. Лох, слабак, в нужный момент не способен защитить любимую женщину. Взялся доказывать, что рыба не кит. Зачем? Сначала разберись, почему она увидела кита, а не крокодила, например. Соображай, ведь между тем, что увидела и тем, что чувствовала, есть связь. Ведь об этом говорил когда-то Щука: ««Я атеист, но понимаю, что народу нужна вера». Назар спорил: «Кем ты себя считаешь? Сверхчеловеком? Или волк – одиночка? Определись». Она увидела кита, потому что хотела прислониться к сильному и великодушному, спрятаться в его чреве и пересидеть лихолетье.

Меня затрясло как в лихорадке. Я пытался успокоиться, земля уже близко, — не гнать волну, отделить главное от второстепенного, зачем ей кит, ей нужен тот, для кого она единственная. Ей нужен я.

Но уговоры мало помогали. Поток печальных мыслей прервался, когда паром причалил, и мы ступили на землю в толпе пассажиров. Все куда-то спешили, и мы тоже пошли быстро.

— Спиридон? Я Алексей, от Николая, — услышал я и резко остановился.

Анфиса по инерции продолжала идти, я запаниковал, боясь потерять ее. Она удалялась, но вот оглянулась, связь есть, и это не могло не радовать.


Алексей походил на Николая, такой же худой, пожалуй, немного выше и спокойнее, вместо кофе курил, но не часто. «Коммунисты в беде не оставят», — успокоил он, когда я вкратце рассказал, что мы попали в рабство.

Мы ехали по Крыму с ветерком, Алексей молчал, тихо играла музыка, и мы с Анфисой уснули на заднем сиденье.


Проснулись, когда машина остановилась, небо потемнело, и я увидел знакомый автовокзал, освещенный прожектором. Алексей обещал на обратном пути найти нас через местный штаб коммунистов, я даже не знал, что есть такой, — развернулся и укатил в Ялту, оставив нам вареные яйца и хлеб. На вокзале много молодых, они спали на рюкзаках, что удивительно в эту пору.


Щука открыл не сразу, спал, как объяснил потом, ночью дежурит в очереди. Удивился, увидев нас:

— Я думал, вы на той стороне, по Киеву гуляете и на Майдане пирожки жуете.

Я тоже удивился:

— Что я там забыл, мы из Сибири.

— Вроде рано еще гнать в Сибирь по этапу, только присоединились, — он почесал затылок. – Значит, сбежали. За что вас туда?

— Предполагаю, брат думал найти нам работу.

— В Сибири?

— А где еще? В Москве наверняка все места заняты. Брат хотел как лучше, а пошло все по другому сценарию. И нас сдали в рабоство. Но я на Егора зла не держу.

— Угадал, сбежали. Молодцы. Как вам удалось?

— Коммунисты помогли.

Я знал его отношение к коммунистам и ждал осуждения, но он удовлетворился ответом. Нельзя мерить настоящее мерками прошлого, — его слова.

Предложил нам чай с хлебом, как я ни отнекивался, что мы сыты, не поверил, пришлось разделить скудную трапезу. Вареным яйцам он обрадовался, давненько не ел, даже забыл вкус.

Анфиса за стол не села, а потянулась к книжной полке с обложками дизайн – минимализма, преобладавшего в советское время, взяла Шопенгауэра, полистала, погрузилась в чтение. Может, училась не только в школе? – с тревогой подумал я. Отец был убежден, что женщине ум не нужен, даже вреден, поэтому терпел мамулю с бабулей. По прошествию лет и даже десятилетий есть смысл пересмотра его некоторых убеждений, ведь они по наследству не передаются. Но тревога усиливалась, — у образованной женщины больше шансов найти себе другого. Если захочет.

— Книги любишь читать? А я не знал. Может, в библиотеке работала?


Она задумалась, посмотрела на меня, будто впервые видит, и заговорила почти басом, имитируя мужской голос.

— Красивая женщина, таких мало. Да, красивая, но несчастная. Не знаю, любила ли она меня, слишком много горя видела. Я с ней в библиотеке познакомился. Тихая такая, и печальная. На абонементе работала, книжки выдавала. Я ее подождал после работы, погуляли, она больше молчала. В основном отвечала односложно на мои вопросы. Понял только, замужем, но домой не торопится. Значит, детей у них нет. Прошло еще полгода, зашел как-то в библиотеку, она обрадовалась. Опять гуляли, сказала, с мужем расстались.

Хорошо, что Анфиса заговорила, значит, чувствует себя как дома. Мы и есть дома, в родном городе.


— Что ж, ребятки, — сказал Щука, — мы теперь в серьезной стране. Где палку вбил, там и дом строй, были бы деньги, — уже не получится. Люди встали в огромные очереди за российскими паспортами. Не хочу быть чужим на этом празднике, тоже встал в очередь. Впервые в жизни почувствовал, что такое единение с народом. Хожу отмечаться утром и вечером. К концу недели получу. Вам тоже надо обустраиваться.

— Думаю отыскать Назара и обустроиться потихоньку, жить семьей. – Я кивнул на Анфису.

— К брату не хочешь? Боишься? Он ведь у тебя такой заботливый. А придется. Я ж говорю, страна серьезная, свободно жить в трансформаторной будке никто не даст. Тебе к родным надо. Там твой дом. Не пустит брат, пригрози, что заявишь, куда следует. Лови момент. Так что топай в сторону отцовского дома. Он ведь мечтал жить в России. Но сначала сходи на прием к начальнику. Вдруг при нынешней неразберихе проскочишь и без брата. Паспорт нужен.

Он заспешил отмечаться в очереди.


Утром Анфиса осталась читать Шопенгауэра, а я пошел к начальнику паспортного стола. Оказалось, надо с ночи занимать очередь. Щука сказал, надо, Спиридон. За Анфисой присмотрит, никуда она не денется, пусть читает. Я занял очередь с вечера, ночь на газоне проспал, никто не гонял.


— Записывайте, — не дослушав, приказал начальник и протянул чистый лист с ручкой. – Диктую дорожную карту.

— Рисовать?

Он уставился на меня.

— Шутить за дверью будешь. Диктую, пиши.


Дома запись расшифровке не поддалась. Даже Щука не помог. Ничего, проживем, только с Анфисой не расставаться. А все остальное не страшно, даже газовая камера. Взявшись за руки, тьфу, о чем я. Проживем. В Сибири не замерзли, а здесь в Крыму и подавно. В конце концов, найдем пещеру, как Андрей Первозванный.

Но для начала попытаюсь отыскать брата.


Щука предложил прогуляться по центру города. Это как храм посетить. От вокзала пешком, путь неблизкий, но за беседой прошли незаметно.


В сквере у моря он глубоко вдохнул, задержал дыхание и медленно со свистом выдохнул.

— Какой воздух! Упоительный! Нигде нет такого воздуха, как у нас. Морская свежесть воспринимается подкоркой длительного доиндустриального периода человечества. Всей этой красоты могло не быть, вдыхали бы мы запах гари, и пылали бы наши дома. Если бы не я, бомбили бы нас с воздуха. А так, получил благословение и спас город. Не доказывает ли это присутствие бога? – И он широко перекрестился.

Он раньше говорил, что поверит в бога, если ему докажут его присутствие. Сам себе и доказал.

Блажен, кто верует. Правда, раздражала новая привычка осенять себя крестом, пугала неожиданностью. Хоть бы предупреждал. Но не сказал, ибо права человека превыше всего. Ничего, привыкну.


Анфиса всматривалась в голубизну неба и улыбалась.


— Как вы на коммунистов набрели? – спросил Щука.

— Случайно, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

— Они не людоеды, как раньше. Хотя меняются лишь цвета и оттенки. Как, впрочем, во всех человеческих деяниях, где нет божьей воли.

А страсть? – хотел я ему напомнить, но не стал, он уже другой, что ему наши страдания.


Мы постояли у памятника затопленным кораблям. Сколько помню, Щука тут всегда молчал, люди вообще мало говорили. Сейчас рядом с нами стоял пожилой мужчина с выправкой военного, из местных. Местные не так жадно вглядываются, вообще не вглядываются, пребывают в задумчивости.

— Затопили, а зачем, все равно с суши захватили город, — тихо сказал мужчина.

Он жил в том времени.


Щука вышел из транса и сказал, что нужно поспать перед ночью. Но так просто не мог уйти, осенил нас крестом и благословил: «Веру ищите, сила в вере, только в ней спасение».


Когда он скрылся за деревьями, Анфиса вопросительно посмотрела на меня.

– Давай к моему братишке, он нам рад будет. — Я взял ее руку и почувствовал напряжение, — Все будет хорошо.


Как ни старался успокоить Анфису, сам же я потерял веру в то, что брат обрадуется. Не поможет, вернемся к Назару. Соседство с военными не помешает, как не мешало раньше.


Мы шли по Приморскому бульвару на автобусную остановку. Вокруг нас пели и плясали. Заняты были сцена летнего театра, место у фонтана, все площадки и даже тротуары. Артистов было больше, чем зрителей. У Дворца детства в микрофон пела женщина в коляске, ей подыгрывал мужчина на баяне. Мы с Анфисой остановились, неудобно как-то, женщина поет, а все мимо проходят. Концерт затягивался, и когда женщина повернулась к баянисту, мы быстрым шагом удалились.

— Вся Россия поет, радуются нам, — сказал пожилой мужчина со слезой в голосе.

Я заволновался: вдруг не оправдаем доверия. Вдруг окажемся не такими, как о нас думают. Я не знал, как быть, что делать, а Щука ушел стоять в очереди.

Беспокойство передалось Анфисе, она споткнулась на ровном месте, ушибла колено, захромала. Ничего не придумал, как рассказывать о даче, где поселимся. Там растет виноград сорта Итальяно, как называла бабуля. В августе над головой висят гигантские розовые гроздья, ни у кого таких не видел. Когда отец получил участок, еще не поставил забор, еще не было грядок с помидорами и клубникой, по периметру посадил акации. Выросли большие деревья с густой и раскидистой кроной, в жару было где прятаться. Бабуля спилила их, остались пеньки. Чтобы витамин Д попадал на участок и в дом через открытые окна. Она, бесстрашная женщина, почему-то панически боялась рахита у внуков.


счастье


В автобусе Анфиса успокоилась. Дорога ее укачала, и она положила голову на мое плечо. Я старался не дергаться и не думать о плохом. От плохих мыслей ничего хорошего не произойдет, это как посеять зараженное зерно в землю.


На последней остановке перед поворотом в сторону дач в автобус заглянул военный с красной повязкой, нетрудно догадаться: военный патруль, — и зычным голосом приказал ехать прямо. Только сейчас я увидел, что кроме нас и шофера никого не было. Шофер скучающе смотрел в окно, как будто ему до чертиков надоела глупость человеческая. На мой вопрос, что нам делать, сказал: «Пешим ходом разрешено». Денег с нас не взял.


Мы сошли, автобус дальше покатил по ровному асфальту, а нам предстояло полтора километра топать по обочине, потому что тротуар не предусмотрен, промзона, пешеходы тут редко бывают.

Нас обгоняли крытые машины, над степью до самого моря стояла пылевая завеса.

Дорога петляет, на крутых виражах машины скорость не сбрасывают, и не заметят, как собьют человека. Кричи не кричи, такой рев стоит.

Анфиса доверчиво держала мою руку, и я повторял про себя: все хорошо, все будет хорошо, мы вместе, и это главное.

Уже поднимались на пригорок, уже был виден можжевеловый лесок (в войну он был почти весь выжжен, поднимался медленно, на моих глазах пара — тройка кустов прилично, до уровня моей головы, доросла), вдруг из кустов вышли военные, не какой-то там патруль, не срочники, а настоящие, побывавшие в бою. Их стальные лица не предвещали ничего хорошего, шаг в сторону — очередь из автомата. Дула были направлены на нас. Я боялся за Анфису, как бы ни завелась не в тему. Но она смотрела поверх голов.


— Ваши документы! – Я остановился, не делая попытки рыться в карманах. — Вы к кому?

— К брату, — ответил я.

— Откуда?

— Из Сибири.

— У меня в Тобольске дед с бабкой живут, — потеплевшим голосом сообщил один из патрульных. – Ладно, идите, если знаете дорогу.

Я не стал раздражать военных разговорами, взял за руку Анфису, и мы поспешили в сторону недостроя, тут недалеко.

Кусты можжевельника росли густо, мы шли, невольно пригибаясь, я старался не смотреть на Анфису, чтобы не сбиться с шага. Шла и шла, без истерик, чушь не несла, и ладно.

Под ногами зеленая трава, а там, откуда мы вернулись, снег. Такой разнос климатических условий. Велика и могуча наша страна, слезы навернулись на глаза.


Кусты кончились, уже был виден второй этаж недостроя, но насыпь из строительного мусора в два человеческих роста не давала пройти.

Анфиса остановилась, а я искал тропинку, как-то эту стену преодолевают. С той стороны появился солдат, по узкому переходу между бетонными кусками с арматурой ловко перебрался на нашу сторону. Прошел мимо.


Мы тоже перебрались, недострой в дыму, штурмуют солдаты, лезут по стенам, широко открыты рты, но «ура» заглушают визг пилы и бетономешалка у храма. Его еще при мне начали перестраивать, расширять, народу много, все не помещаются, особенно в праздники.

Залаяла собака, Черныш, завилял хвостом, повизгивая, где-то рядом Назар.

— Не бойся, — сказал я Анфисе, — Черныш умный, рыбу ловит.

Вот и Назар, под кустом, поднял голову, пробормотал: «Кто там?», и продолжил спать.


— Эй, проснись! Войну проспишь! – Я потряс его за плечо.

Он открыл глаза.

— Спиря! Нашелся! А я искал тебя. Егор сказал, что не знает, где ты. Кто она? – уже тише спросил он, кивнув в сторону Анфисы.

По голосу я понял, понравилась.

— Моя девушка, я рассказывал о ней. – Он уважительно посмотрел на меня. – Брата ищу, паспорт нужен. Мне сказали, он где-то здесь.

— Здесь его нет, только срочники, — он кивнул на недострой, — разве что там, где блокпост. С утра бегают по степи, техники пригнали, то ли кино снимают, то ли ученья.

— Как ты тут? – спросил я.

— На старом месте, — он показал на трансформаторную будку, — Солдаты не мешают. Строительный мусор стали свозить, когда у тех майдан случился. Я думал, мою будку засыпят, машины сутками шли и шли. – Он посмотрел на Анфису, и благодать разлилась по его загорелому до черноты лицу, высветились глаза. Никогда раньше не замечал, что у него светлые, материнские глаза. — Одну ее не оставляй, сам понимаешь, — он кивнул на солдат, штурмующих недострой.

— Да, брось ты, с ними мы нигде не пересекаемся, небо и земля. Они между жизнью и смертью по необходимости, а мы…

— Хочешь сказать: романтики? Мы сами по себе, своей тусовкой. Ну-ну, но все же присматривай, — он кивнул на Анфису.

— Отец всегда солдат жалел.

. — Ладно, ищи брата, если что, здесь поживете.


Мы только вышли на дорогу, нас опять остановили. Сначала обогнала крытая машина, из кузова выпрыгнули военные и окружили нас. Бравые солдаты, не побывавшие в боях, смотрели по-человечески, с интересом, а не через прицел. Даже Анфиса не испугалась.


— Вы куда? – спросил самый высокий, изучая Анфисину грудь.

— Нас уже проверяли, к брату мы.

— Он служит? Как фамилия?

— Егор Фадейкин, он недалеко живет.

— Знаешь такого? – повернулся он к худому солдату.

— Да, он там, в массовке, — солдат махнул в сторону моря.

— А, — взгляд высокого стал рассеянным.

Он повернулся к машине, и вдруг воздух взорвался. Грохнуло так, что я прижал ладони к ушам, Анфиса вцепилась в мой локоть. Сплошной гул самолетов по нарастающей, и взрывы, совсем близко.

— Ложись! – закричал высокий. Военные прыгнули в канаву у дороги, Я упал как подкошенный, увлекая Анфису, закрывая ее своим телом. Шум все нарастал, казалось, череп взорвется и разлетится на мелкие куски. Но вот звук стал терпимее, быстро удалялся.

Солдаты, отряхиваясь, вылезли из канавы.

— Улетели, но ненадолго, — сказал высокий и помог встать Анфисе.

Я с трудом поднялся, ощущая дрожь в ногах, двигаться был не в состоянии.

— Давай в машину, только быстро! Неудачное время выбрали. Учения у нас, Земля – Воздух – Вода.

— Куда везти? – спросил солдат.

— Где кино. Только быстро.


Солдат забросил меня в кузов, следом Анфису. Нас везли недолго, выгрузили, и я понаблюдал, как самолет в небе разбрасывал фейерверк огней. С корабля стреляли, а по степи мчались бэтээры, попадая в дымовую завесу и выныривая из нее. Вся степь усеяна солдатами с автоматами. Грохотало.

— Что, громко? – спросил солдат. — Пугают только. Боевыми никто не стреляет.


Военные развернулись и поехали назад, а я не узнавал родных мест и не понимал, куда-то мы попали. В этом месте никогда ничего не строилось, и вдруг разрушенные от бомбежек дома.

В проеме двери, все, что осталось от дома, стоял автоматчик, недомерок, в форме времен отечественной войны, с двумя рядами позвякивающих медалей на груди. Он улыбнулся и подмигнул нам.


Анфиса вдруг вырвала руку и с криком: «Спиря, смотри, какие цветочки! Как много их! Синие, желтые, первые весенние цветы, – стала рвать их и собирать букет.


Нас догнала рота солдат, в руках у впереди бегущего вместо знамени дымовая шашка. Бегущий следом автоматчик пригнулся и рванул в кусты.

Кто-то громко ругался, кажется, через громкоговоритель. Я прислушался, нет, не призывает сдаваться, ругается и кого-то обзывает ослами. Кажется, нас с Анфисой. Плотный мужчина, уже близко, мог бы не кричать, животом Аса напомнил, опустил громкоговоритель и спросил нормальным голосом:

— Вы что тут делаете? Кто вас сюда пустил? Теперь переснимать все придется. Чьи они? – обратился он к солдату – автоматчику (прыткий, то исчезает, то появляется).

— С пропускника позвонили, из Сибири, брата ищут, он тут, с нами.

— Так отыщите ему брата, и пусть убираются поскорее.

— Стойте здесь, — приказал автоматчик и стал кому-то звонить.

Мимо пробежала рота солдат с автоматами. Дым рассеялся, к нам бежал брат, в камуфляже и с автоматом Калашникова.


Брат изменился: профиль все тот же, но взгляд другой, глаза сузились, веки покраснели, морщины избороздили опавшие щеки. То ли нездоров, то ли чем-то недоволен. Обритая голова, уши кажутся большими. Теперь я могу дразнить его лопоухим, как он дразнил, когда меня наголо стригли, боялись вшей.


— Привет, — сказал он. – Жив? – повернулся в сторону Анфисы. – Надо же, непотопляемые. Шагайте за мной.

Мы подошли к вагончику у шлагбаума. Я прочитал вывеску: «Дальше хода нет. Стреляют».

— Эй, есть кто-нибудь? Дежурный! – позвал брат.

Выглянул дежурный, в возрасте под сорок, с залысинами, и замахал двумя руками:

— Сюда, давайте, сюда, вы мешаете съемкам.

— Жди, я скоро, — сказал брат и побежал, придерживая на боку автомат.


В полутемном вагончике с потолка свисали пучки кабеля. Вдоль стены стояли кресла.

— Ой, смотри, Спиря! – Анфиса показала на журналы за креслом, взяла верхний и стала листать, — Смотри же, это я! – она в сильном возбуждении тыкала в цветную фотографию с оборванным углом.

Юная девушка, взгляд как у Анфисы, с безуминкой, в шляпке, перегруженной формами и цветом, смотрела на нас, — это я, мне тогда исполнилось шестнадцать. Смотри, как змея извивается, а это перо страусиное.

Желтая змея с коричневыми полосами охватила знаком бесконечности букет страусиных перьев.

Анфиса бормотала о шляпке с вуалью, а я подумал, что надо ей купить что-то, защитить голову от палящего солнца, чтобы не сошла с ума, как великий Ван Гог.


— Ну- ка, дайте посмотреть, — дежурный склонился над журналом, — Реклама шоколада, — он внимательно посмотрел на Анфису, — А что, похожа.

Его взгляд на Анфису терзал и царапал душу, уж он – то может себе позволить купить любимой плитку шоколада.


На какой шкале измерять мои страдания? На шкале добра и зла? Любви – ненависти? Доверия и недоверия? Возможно, но точнее: сила и бессилие. Два одинаковых корня вселяют надежду на легкость перехода из одного состояния в другое, как, впрочем, и переход недоверия к доверию, но как легко его потерять. Да и возможен этот переход?


Донеслись раскаты грома. Если пойдет дождь, брата придется ждать долго. А я устал от неопределенности. Нет, не гром, ровный гул самолета.

– Опять бомбить начали, как им не надоедает, круглые сутки взрывают, деньги на ветер, — сказал дежурный.

— Кто стреляет? – спросил я.

— Американцы, кто еще. У нас тут спец сидит, говорит, ничего не понять, то ли с воздуха бабахаут авиапушки, да так, что заглушают самолеты, то ли из пулеметов, говорят, набрали у реконструкторов. Всю степь вспахали гусеницами, суслики глохнут, выскакивают прямо в собачьи зубы. Много тут стай развелось. Спец научил различать пушки первой мировой от второй, по свисту, из-за разной скорости снарядов.

— Как это?

— Весь мир ополчился на нас. У них как? Что есть, из того и стреляют, доказывают лояльность НАТО, — он прислушался. – Что делают, ничего не соображают, лишь бы громко, опять пушки с первой мировой.

— Кончай треп, — вмешался мужчина, он сидел в темном углу, и со света я его не увидел.

— Скучно одному тут сидеть, я ведь уже вторые сутки дежурю. А те все в стрелялки играют.


Донеслось позвякивание посуды, мирное такое, дежурный выглянул наружу:

— Обед везут. Кто пойдет?


Мужчина зевнул:

— Я вздремну, а ты его пошли, — он кивнул на меня, — пусть возьмет четыре порции гречневой каши с тушенкой и чайник чая. Запомни, полный чайник. Сахар не забудь, пусть насыпят в стакан, доверху.


Я позвал Анфису, но дежурный сказал:

— Иди сам, мы ее не тронем.


Что ж, выбора нет, немного постоял в очереди, и кашу с чаем дали и сахара не пожалели.


После еды Анфиса уснула, мужчины тоже спали крепким сном, я выглядывал брата. Вот и он, идет по пыльной дороге и смеется, двое солдат идут рядом и тоже смеются. Он не спешил, наверное, забыл обо мне.

— Егор! – позвал я его.

Он дернул плечом, ствол автомата нацелился на меня. Один из солдат перекинул автомат со спины на грудь, пощелкал затвором. По виду солдата я решил, что патроны настоящие.

— Мой братишка, — объяснил брат, – Давно не виделись.

— А, ладно, поговори, мы подождем.


Солдаты отошли в сторону.


— Давай сразу о делах, — предложил брат.

— Мне новый паспорт нужен. Нам с Анфисой.

— Я не по этим делам.

— Прописка нужна.

— Я ж говорю, не при делах.

— А дом?

— Мария Спиридоновна распорядилась в пользу Тараса. Он где-то в Европе. Найди, если сможешь. Но у него дома нет тоже. — Брат злился, я чувствовал это. Когда он злился, называл бабулю по имени – отчеству. И мамулю тоже. Привычка от отца. – Забрали.

— Кто забрал?

— Взорвали домишко, сравняли с землей.

Я не поверил.

— Так не бывает. Брат, не злись, но разве бывает так, что дома взрывают? Ведь не война, ведь только кино снимают. Взрывают декорации. Ты что-то путаешь.

— Если скажу, отжали, тебе легче будет? Нет у меня дома, нет. Понимаешь? Кто сильнее, тот забирает. У меня, у Тараса. У кого угодно. Мать живет в старой квартире. Сколько уговаривал продать ее, не согласилась и права оказалась. Ты ей не нужен, и она тебя не пропишет. Тебе уходить надо.

— Куда? В Сибирь ты нас больше не загонишь. Знаешь, кто нам помог выбраться? Коммунисты.

— Вот как? — брат с интересом посмотрел на меня, — Не совсем дурак, ничего, выживешь. — Он обошел меня и заглянул в вагончик, — Эй, просыпайтесь, войну проспите!

— Магнитные мины суки разбрасывают, — сказал дежурный, я понял, во сне.


Егора кто-то позвал высоким пронзительным голосом. Я увидел бегущую к нам женщину в камуфляже. Лицо показалось знакомым.

— Что раскричалась, люди спят, — сказал брат, когда женщина в камуфляже остановилась рядом с нами.

— Парни сказали, что твой брат вернулся. И не один. Как же так? – голос стал тише.

Женщина мне не понравилась. Нельзя так, будто брат перед ней в чем-то провинился, весь мир провинился. Брат, посмотри на меня, ты же мой брат, эта женщина случайна, а мы с тобой одной крови. Хотя могла родиться сестра. Сколько нужно времени, чтобы случайное стало необходимым? А если времени нет? Почему нет? Я запаниковал, — от женщины исходила угроза.

В глазах потемнело, видимо, от яркого солнца. Где они? Куда пропали?

Появилась Анфиса, схватила мою руку и закричала:

— Сестра! Сестра! Тана! я нашла тебя! Сестра!

Женщина отвернулась, Анфиса улыбалась, крепко держась за меня. В какой-то момент я подумал, что она в воображаемом мире. Но, как говорится, родство написано на лицах. Вот только выражения разные, я бы сказал, противоположные, как на шкале добра – зла.

Женщина повернулась к Егору:

— Ты мне соврал, сказал, что ликвидировал их. Ведь обещал.

Обещал убить? Поняла ли Анфиса, что сказала сестра? Наверняка, да, иначе бы не пряталась за меня.


— Пусть живут, — хрипло произнес брат, — нет смысла, какая теперь разница, нет дома ни у тебя, ни у меня. Пришли, забрали. Все забрали. Сегодня мое, а завтра… — он махнул рукой, — Тарас пытался продать, но концов не найти, все продано – перепродано. Мать в маразме, непонятно, кому и какие бумаги подписывала. Подсуетились из правления кооператива. У нее тоже ничего, — он показал на Тану

— Уходим, — сквозь зубы приказала она Егору.


Пара удалялась, спина брата горбилась, голова опущена, как в детстве, когда его дворовая команда проигрывала, а он стоял на воротах. Я догонял его, брал за руку и крепко, как мог, сжимал ее. И теперь я жалел его, хотел догнать, почувствовать его теплую ладонь и сказать: брат, посмотри, как хорошо вокруг, светит солнце. Если светит, значит, все будет хорошо, всем нам хорошо, но он был вооружен, и я не решился его утешить.


Надо идти, Назар ждет нас. Военные не помешают, мы ведь в параллельных мирах. Если что, поселимся в пещере, как апостол Андрей Первозванный.


Анфиса отстранилась, что-то увидела, заинтересовалась. Солнце слепило в глаза, я не сразу заметил солдата в тени дерева. Это миндаль, разросся плотным кустарником. Кроме ивы над водой, в той стороне, где понтоны, деревьев нет, но все равно райское место.

Солдат почти слился с зелеными ветками. Достал из нагрудного кармана шоколад в красно – золотой обертке. Вот от кого предостерегал Назар, от змея – искусителя. Нет, пачка сигарет, закурил, отгоняя дым, Анфиса шагнула в его сторону, держась за меня.


Солдат вышел из тени, посмотрел на меня, кивнул одобрительно и широким ритмичным шагом направился туда, откуда стреляли.

Анфиса замерла, перевела взгляд на небо, прищурилась, приложила ладонь ко лбу козырьком, и улыбнулась, забыв и о сестре, и о солдате.

Все теперь определилось, и не надо ни с кем делить любовь, она моя, только моя, единственная, я обнял ее.

Вокруг грохотало, взрывалась земля, нарастал и удалялся свист самолетов, а я был так счастлив, как никогда раньше.