…Больше жизни, дольше смерти…

Внучке Алисе

Вот и время уезжать
Под резную арку.
Дочка с внучкой – провожать,
Мы идём по парку.

— Это, дед Вадим, тебе!
А закат лиловый!
И бежит, несёт в руке
Жёлтый лист кленовый!

Затуманился вокзал.
— Ну, пока, Алиска!
Я, наверно, старым стал,
Да и слёзы близко.

Уезжать пора. Сидим.
На скамье. Легчает.
Тихо скажет: дед Вадим,
Я уже скучаю…

Апакиным Ольге и Саше

Целую. Руки золотые
(Вот чуть кружится голова)
Меня подняли, как влитые.
И я забыла все слова…
Огнём немыслимым мерцаю
И в немоте, я вся горю.
И таю, таю, таю, таю,
Люблю, люблю, люблю, люблю!
И тают тени на повети.
В закате ёжится овин.
И больше жизни, дольше смерти
Люблю тебя. Ты мой – один.
Спасибо, милый. Обнимаю.
Не нахожу совсем слова.
И таю, таю, таю, таю,
И чуть кружится голова…

Сыну Игорю

Ни тоски, ни обиды великой.
В твоё зеркало утром смотрясь
Сердце мрёт от любимого лика:
Если ты не боярин, то – князь!

Да и веет непрожитой силой,
Но тогда от чего, от чего
Нашим близким и Родине милой
Ну не надо от нас ничего.

И поставлены мы вне закона.
Но ведь верно? Не нам обвинять…
Это было всё предкам знакомо.
И… Она нам не мачеха – Мать!

Не грусти в её крайние дали
И уже постарайся понять –
Мы с тобой ото всех убежали,
От себя бы ещё убежать.

Веет вечный простор откровеньем
И на ближних на всех, на страну.
Пусть утешится сердце смиреньем
За свою и чужую вину.

Проживём без унынья и стона,
Проживём не назначенный срок.
Не тоскуй, проживём вне закона.
Это так получилось, сынок…

Птицы на подворье

Алексею Ваваеву

День могу не ходить, надо бы отлежаться
И в раздумьях пропасть на пороге судьбы.
Но с дивана упасть, но упасть и отжаться,
Потому что им всем не хватает воды.
Слышу крик на подворье, но слышу невнятно,
Будто стон петуха и цесарок вопрос.
И орут гогоча, только им непонятно,
Что хозяина в смерть разбивает хондроз.
Но с дивана упасть, но упасть и отжаться
Через боль от спины и с опухших колен.
Оттолкнуться от пола, привстать и подняться,
Ибо горше на свете не знал я измен.
Изменяли и мне, даже близкие люди.
Только мне хоть в зубах, в трёх шагах от беды.
Проползти пронести – и что будет, то будет.
Корм насыпан, но им не хватает воды…

Диме Щуру

Диман, мы в больничке. Покурим.
Кончается месяц апрель.
Нас лечат от синьки и дури.
Пусть лечат. На пару недель
Забудем дурные привычки.
А может быть, и навсегда.
Нас лечат все в белом сестрички.
Да, знаем, что с нами – беда…
Да, знаем, мы знаем, всё знаем,
Но только распустится май,
У Сани на спирт занимаем
И прыгаем в первый трамвай.
Вернёмся в родную палату
Немножечко навеселе.
Вернёмся. Обложите матом,
И Стас, и сестрички, и все
Больные – лишили прогулки.
Да к чёрту – беснуется май!
Разломим последнюю булку.
Осталось ещё. Наливай!

Стол накрыт на шестерых,
Розы да хрусталь.
А среди гостей моих
Горе да печаль.

И со мною мой отец.
И со мною брат.
Час проходит. Наконец
У дверей стучат

Памяти отца…

И поют из-под земли
Наши голоса

Арсений Тарковский

Отец, я отпуск взял к исходу сентября…
Сентябрь высок! А жизнь течёт к исходу.
Осенняя листва, желтея и горя,
Снимается с дерев и облетает в воду…

Отец, я – тень твоя. Незримо за тобой
Иду тропою к ведьминому кругу.
Попросим у владычицы лесной
Грибов открыть по лесу и по кругу!

Попросим – на краю своей судьбы…
Вовсю сияет солнце! Ниоткуда
Нам по опушкам – белые грибы1
Тугие грузди в ельнике у пруда…

Отец, ты – тень моя. Я чувствую спиной.
Вся жизнь моя уже течёт к исходу,
И облетает жёлтою листвой,
И – золотит серебряную воду…

Памяти брата

Здорово, брат мой Анатолий!
Здорово, лучший старший брат!
Я рад! Колись в кругу застолий,
Чем беден ты и чем богат…

Колись до дна и вылей душу.
Её со дна не соберёшь…
Ты не боялся – я не струшу.
Я раньше умер, ты умрёшь, —

Когда земли родной не станет.
Исчезнут род, страна и мир…
Но мы пришли сегодня к маме
На ужин званый, знатный пир!

Смотри: стеной стоит Серёга!
Ты слышишь, лучший старший брат?!
Его судьба, его дорога –
Всё, чем ты беден и богат…

Рука к руке стоят Марина
И Саня — немец и педант.
Спокоен будь за дочь и сына,
Они им мать, отец и брат, —

А брат твой – я, что куст бурьяна,
Смотрю на всю мою семью.
И как-то сдуру, как-то спьяну
Не попаду в свою ладью.

Её давно на перевозе
Толкает вёслами Харон.
Я много лет и много вёсен
Стою на грани двух времён –

Между крутыми берегами
И тёмной мёртвою водой.
… Но мы пришли сегодня к маме,
И ты не мёртвый, а живой!
Присядем, брат мой Анатолий.
А старший брат наш – Николай.
Ты больше кушай на здоровье,
И за здоровье – наливай!

На смерть Николая

Расступились бы, добрые люди,
Потому как высокой горой
Пир земной подают нам на блюде,
Перемешанный чёрной золой…

Вот он, город, весь город любимый!
Здравствуй, город, любимый и злой.
Как беглец отовсюду гонимый,
Он приехал проститься с тобой…

Хоть жалели, не звали, не ждали
Здесь ни брат, ни сестра и ни мать,
Волны поезда мягко подняли,
Только жёстко, наверное, спать?

Очень жёстко, и что тебе снится,
Лёжа смирно в гробу молодым?
Что уж не к кому и прислониться
Ни душою, ни телом худым.

Что уж не к кому и прислониться,
Кроме жёсткой доски гробовой.
Повиниться, прижаться, забыться
Головой, головой, головой…

Вы садитесь же, добрые люди,
Пусть душа прогремит как гроза.
Мы проводим её и… побудем.
И… посмотрим друг другу в глаза.

Александру Дорину

В мироздании времени нет
Есть щемящее слово – утрата…
Ни секунд, ни минут и ни лет.
Есть пронзительный миг невозврата.
Это всё ощущалось тобой,
Открывалось и явно, и тайно.
Диктовалось землёй и судьбой,
Диктовалось никак не случайно.
Это знала живая вода.
Всё сбылось – до последнего вздоха.
Ты спокойно ушёл в никуда,
И уходят судьба и эпоха.

Ночь перед дуэлью

Михаилу Лермонтову

Господь един, и мир — огромен.
И ночь темна и велика.
Мрак переливами стозвонен
Над грозной высью Машука.

Ты в ад смотрел и в бездны рая.
В объятьях связей, как оков,
Друзей усмешкой унижая
И превращая во врагов.

В бою не струсивший ни разу,
Ты дрался яростней и злей.
Стал непокорному Кавказу
Одним из лучших сыновей.

А ночь темней, мрачней и глуше.
Чтоб тьму и злобу превозмочь,
Мы все посмотрим в наши души,
Как он смотрелся в эту ночь!

Побеждённым в Гражданской войне,
Белым и Красным, посвящаю…

Я в жизни никогда не видел моря.
Нет, только раз, в семнадцатом году.
От вспышки на серебряном шевроне
Споткнулся на кронштадтском тонком льду.
Тупые бескозырки за щитками,
И прямо в лоб хлестал огнём «максим».
И больно. И подумалось о маме…
И той, которой имя не спросил –
Изящная, в коричневом берете,
И светлыми косичками до плеч.
И самая красивая на свете!
Её и отыскать, и уберечь,
Я шёл не крайним в юнкерской атаке,
Тугие пули вжикали у ног.
Последнее, что помнилось во мраке –
Не уберёг…

Памяти Льва Болдова

«Ну, да, читал». Мне этого довольно.
«Я? Не знаком». Не помню, кто спросил,
А на душе и радостно, и больно:
Ведь есть ещё поэты на Руси!

… Открыл газету. Что-то не спалось.
Там сообщенье о его уходе…
И – будто сердце вдруг разорвалось
В груди и небе.
Его горьком своде…

Я прошу

Я хочу чтобы мир не заметил
Моего из жизни ухода.
Пусть рассвет будет ясен и светел.
И обычною будет погода.

Я хочу чтобы люди спешили
На работу в трамваях и авто.
Я хочу, чтобы всё совершилось,
Чтобы было Сегодня и Завтра.

Я хочу, чтобы было привычным
Просыпаться спокойно и сладко.
Я хочу, чтоб всё было обычным,
Чтобы шло всё обычным порядком…

Предо мной – ледяная остуда
Между безднами ада и рая.
Но позвольте, ещё я побуду:
Полежу, никому не мешая…

Три бездонно глубокие ночи.
Три безмерно высокие дня.
Вы сюда приходите, кто хочет,
Постоять, посмотреть на себя…

Мир высоким и благостным будет.
На исходе же третьего дня
На внезапные слёзы убудет –
И убудет ещё до меня.

Между волей земной и острожной
Веют взмахи невидимых крыл.
Бренный прах опустить осторожно
В нашу землю – её я любил.
Я прошу,
если это возможно…

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий для Владимир Отмена

Ваш адрес email не будет опубликован.1

  1. Спасибо за творчество, Вадим! За твоё ёмкое русское слово. Море грусти и печали. «Вся жизнь уже течёт к исходу», пишешь ты. Это закономерный итог бытия, но в наших с тобой силах, с молитвой к господу, «исход» отодвинуть за дальний горизонт. «Мы все посмотрим в наши души», пишешь ты. Мы, русские поэты, не можем писать, не окунувшись в омут нашей души — только тогда рождается Большая поэзия. Я тебе искренно желаю, чтобы от твоих строк веяло Жизнью, чтобы твоё особое видение мира звучало новыми, неожиданными, глубокими переливами душевных красок и пусть твоя жизнь продолжается под твои строки «пусть рассвет будет ясен и светел».
    Обнимаю, Евгений.