Свечка

Мне надо было с приятельницей встретиться. Мы люди не очень близкие и видимся редко — переписываемся обычно. Жалуемся, новости рассказываем, нам и хватает. Но порой так складывается, что ей о своих делах лучше всего со мной поговорить, а мне о своих — с ней. Сами знаете, так бывает. Ни своим, ни чужим рассказывать не хочешь, а собеседник нужен, да не случайный — чтобы понимал. Тогда мы созваниваться начинаем, день выбираем посвободнее, прикидываем, откуда ехать проще, — в Москве всё это дело хитрое.

На сей раз вышло, что нам удобнее повидаться в Сокольниках — она там по каким делам на электричке мимо ездит и может выйти, да и мне получалось не так уж далеко. Говорит: «Приезжай обязательно, цветёт уже всё, ты не представляешь, как красиво, просто по парку пройтись — и то удовольствие. Ты в Сокольниках, наверное, сто лет не был».

И, правда, сто лет. Вспомнил: однажды, когда маленький был, гулял там с мамой и увидел старичка. Он сидел на лавочке, хлебушек птицам крошил, и я вдруг говорю: «Хочу, когда старым стану, здесь сидеть и голубей кормить». Хорошо бы…

У меня несчастный характер: куда ни соберусь, обязательно опоздаю. А тут как-то странно вышло: ехал с Кожуховской, пересаживался два раза, а приехал, гляжу — полчаса ещё.

Мы условились у входа встретиться, и я не спеша пошел по аллее, что ведет к парку, соображая, куда бы время деть. Так, что ли посидеть? Да ведь негде — люди кругом. Сидят, болтают, музыку слушают. И вроде бы всё хорошо, беззаботно, только не по душе мне, не по душе, мешает всё, а отчего — не пойму. И я решил, что, пожалуй, до парка дойду и посмотрю, есть ли там какое кафе приличное, чтобы нам было можно зайти. Только двинулся — вижу: слева из-за неказистого торгового центра церковь выглядывает.

Конечно, я бывал тут раньше, и не только в детстве, но я обычно мимо пробегал, торопился, и почему-то в памяти осталось, что храм Сокольнический свободно стоит, и есть вокруг него пространство какое-то, достаточное, чтобы сказать: вот здесь — храм, а улица — она там, снаружи.

Оказалось, всё не так: церковь была стиснута со всех сторон уродливыми зданиями, и улица не оставляла ей никакого промежутка. Дома громоздились вокруг, словно родственники у постели больного: натянуто вежливы и нетерпеливы.

Я посмотрел, и мне вдруг зайти захотелось. Дверь тяжелую за собой закрыть, перед Николой угодником постоять, помощи его попросить в жизни моей бестолковой. Людей там сейчас быть не должно, служба-то давно отошла, а в пустом храме молиться, с Богом разговаривать — так хорошо, сами знаете.

Я быстро перешел дорогу, бросил по рублику двум несчастным тёткам, что сидели возле ограды, и ступил внутрь. У входа, возле кованых церковных дверей, я увидел какого-то невысокого человека лет сорока. Он стоял на ступенях, очень спокойный, и почему-то не заходил. Ни горя, ни радости, ничего не было на его лице. Я мельком глянул: брюки глаженые, ветровка, чистые вельветовые туфли.

Сто раз на дню проходишь мимо разных людей, но этот почему-то обращал на себя внимание. А в чем дело? Непонятно. Какая-то тревога от него исходила. Или мне показалось…

Я зашел внутрь храма, перекрестился, и он зашел, и оба мы подошли к свечному ящику. Я стал смотреть, что тут почем, а он сразу спросил: «Куда свечку ставить по убитому?»

Женщина, стоявшая у прилавка, не расслышала:
— Что вы сказали? По убитому?
Мужчина кивнул и спокойным, ровным голосом произнёс:
— Да… «Он теперь во прахе, и всякий нищий им пренебрегает…».
— Я вас не понимаю, — растерянно сказала свечница.
Вошедший молча глядел на неё. Она тоже молчала, машинально перебирая записки за здравие и за упокой, что лежали перед ней.
Он не стал ничего объяснять — взял свечку за двадцать рублей, положил сотню и обернулся ко мне:
— Вы не знаете, по убитому человеку куда полагается свечку ставить?
Я тоже растерялся:
— А звали-то его как?
— Какая разница? — удивился он.
— Ну, можно к иконе в честь его святого свечку поставить. А лучше, — я, наконец, пришел в себя, — просто поставьте за упокой, видите, вон там крест? Я показал рукой ему за спину, туда, где у входа стоял канон.
— И всё?
— Ну, хорошо бы записочку подать за упокой. Или панихиду заказать можно. Он кто вам был, убитый?
— Никто.
Он замолчал, а мне вдруг стало страшно, потому что я понял, что он сейчас скажет.
— Я человека убил. Вот свечку хочу поставить.
Я собрался с духом и поглядел на своего собеседника. Коротко стриженый, с тонким носом, с острым, неприятным взглядом, он совершенно не походил на человека, готового к раскаянию. Ну да не мне судить. Я хоть и не убийца, но тоже не гожусь в образцы.

— Может, вам батюшку дождаться и поговорить с ним? — предложил я.
Он усмехнулся.
— Да уж наговорился. Времени было достаточно…
— Ну, смотрите. А то, я знаю, здесь батюшка хороший, внимательный.
— Откуда вы знаете? — он продолжал улыбаться. — Вы сами здесь в первый раз.
— С чего вы взяли?
— Да видел я, как вы прогуливались… Что, время есть, решили в храм зайти? — любезно спросил он.
— Слушайте, — я, наконец, разозлился, — вы спросили, я ответил. Что вам ещё нужно?
— Ничего. — Он пожал плечами. — Значит, говорите, к кресту ставят?

Он повернулся и пошел прочь. Возле канона он остановился, опалил нижнюю часть свечи, потом зажёг фитиль и, уже ставя свечку, произнес всё с той же неприятной улыбкой: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…»

Свечница испуганно перекрестилась…

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий для Татьяна Отмена

Ваш адрес email не будет опубликован.1

  1. Мне понравился рассказ, и, прежде всего, спокойной выдержанностью жуткого, если можно так выразиться. Как раз в духе времени.
    Интересно описание церкви, — «больной, окружённой вежливыми и нетерпеливыми родственниками». Этот абзац вообще хороший.
    Детские воспоминания о старичке, который голубям « хлебушек крошил» , уместны и добавляют к настроению и мысли рассказа, особенно, если их связь с новыми, взрослыми ощущениями чуть больше усилить. Ведь это рассказ, а не просто фиксирование пережитых событий. И каждый элемент рассказа должен быть зачем-то. Это с одной стороны.
    С другой стороны, однако, все до самой развязки — есть наша каждодневная жизнь, и ощущения автора, не ожидающего ничего шокирующего, вполне могут быть неопределённо-отрывочны; и это даже усиливает конец. Конец, повторяю, на мой взгляд, особенно удачен… своим жутким спокойствием.