Дом

Лето в самом разгаре. Короткие ночи, длинные дни. Пора отпусков.

Многие народы издавна празднуют период летнего солнцестояния. На Руси летнее солнцестояние называли Солнцеворотом. Дни с 20 по 23 июня отличаются высокой энергетикой. Считается, что в это время особой магической силой наделены вода, природа, огонь. Обряды очищения огнём и водой были популярны во всей Европе. Знали их и восточные славяне. На Иванову ночь разжигали костры, прыгали через огонь, совершали омовения, гадали. По преданиям, на Ивана Купалу расцветал папоротник.

Наши предки были солнцепоклонниками. Из глубокой древности пришло графическое изображение солнцеворота — свастики — символа постоянства перемен солнечного цикла, дающего жизнь и благосостояние людям.

В ХХ веке безобидный знак удачи и успеха, взятый Гитлером на вооружение «в борьбе за торжество арийской расы», сделался символом немецкого нацизма. Отныне свастика ассоциируется у народов мира с фашизмом и антисемитизмом. Она внушает ужас.

Не все жители России могут назвать дату начала Второй мировой войны — 1 сентября 1939 года, но все помнят зловещую дату лета 1941:

«22 июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началася война».

Незатейливая эта песня появилась на Украине в первую неделю Великой Отечественной войны. Знают её все, поют на мотив «Синенький скромный платочек», автор слов точно не установлен. Удивляться нечему. Число погибших в этой беспримерной войне тоже точно не установлено. Разночтения колеблются в пределах десятков (!) миллионов человеческих жизней.

Дата 22 июня 1941 года превратила самый длинный солнечный день в тёмную ночь. Светлый день стал днём скорби для жителей СССР. Победа досталась тяжело. Страна понесла огромные потери. Вклад Советского Союза в исход войны был решающим.

Вторая мировая война завершилась сокрушительным разгромом фашистской Германии. На суше и на море, на территории сорока государств развернулось крупнейшее в истории человечества военное столкновение.

1 сентября 2019 года исполнится 80 лет с начала Второй мировой.

Третьей мировой войны допустить нельзя

Редакция.

2019 г.

 

Эпизод первый

Тишина. Серое безмолвие. Александр никогда не думал, что тишина может быть такой полной и гнетущей. После грохота упавшего стеллажа и рухнувшей кирпичной стены наступила мёртвая тишина. Тучи пыли в воздухе. И тишина.
А потом появился запах. Это был запах сырости и тления. Так в детстве пахла одежда, которая хранилась в старом бабушкином сундучке. Наверное, так пахнет смерть, думал он тогда в раннем детстве каждый раз, когда бабушка по весне развешивала своё богатство проветриться. Только в этот раз запах был намного сильнее и ближе, и с каждым мгновением всё усиливался.
Пыль начала медленно оседать. На разбитые банки, на потемневшие от времени доски стеллажа, на бесформенную груду кирпича, на серый бетонный пол. Вместо кирпичной стены зиял проём. Там, по ту сторону проёма — тоже пыль. Другая, вековая, плотная, толстым слоем. Везде. Толстым ровным слоем. На сапогах с грубой рифлёной подошвой носками вверх, на иссохшей мумифицированной коже лиц землистого цвета, на впалых глазницах, на истлевших, потерявших свой первоначальный цвет мундирах, на чём-то ещё, чего нельзя было разглядеть при тусклом свете лампочки.
Потом появились звуки. Они возникли внезапно. Как будто кто-то невидимый включил громкость. Включал громкость, то добавляя, то убирая звук. Сначала были звуки шагов и скрип половиц над головой, негромкие женские голоса наверху, шипение радиоприемника, и уже где-то рядом заиграла тихая музыка.
— Лаванда, горная лаванда, столько лет прошло…
Потом он услышал голос.
— Ком, — голос был негромкий. Но требовательный.
«Ком» кто? «Ком» куда? Я? Туда в серое безмолвие? К этим покрытым пылью телам? Или мне показалось? Показалось. Этого не может быть. Единственная лампочка в подвале вдруг погасла. Всё погрузилось в темноту.
— Ком, — в этот раз голос звучал громче, в нём появились стальные нотки.
Александр его услышал отчетливо, голос доносился оттуда, из помещения, которое находилось по ту сторону проёма. Не в силах противиться, Александр приподнялся на четвереньки и пополз через завал туда, откуда доносился голос.
Робкий дрожащий язычок пламени керосиновой лампы медленно отвоёвывал пространство у тьмы. Вокруг всё изменилось. По телу пробежала дрожь. Тут где-то должны быть тела. Но нет, тел больше не было. Вернее, они были. Но их стало больше. И их глаза были открыты. Небольшое помещение было заполнено людьми, они были одеты в немецкую военную форму.
Прямо перед собой он видел широкую спину в пятнистой куртке, перетянутую ремнями, и руку с пальцами, покрытыми тонкими рыжими волосами, медленно вращавшими ручку настройки радиопередатчика. Голос певицы прервался на высокой ноте. Какое-то время из приёмника доносился только характерный шум и треск. Затем уверенный мужской голос произнес на немецком:
— Ахтунг, ахтунг… Алле гуппен… — это было всё, что Александр смог разобрать, на большее его школьных знаний немецкого не хватило.
Сообщение было коротким. Диктор начал читать его снова. Со второго раза Александру удалось разобрать ещё два слова:
— Цвай ур и Юхнеевичи.
— Альзо, Юхнеевичи, ум цвай ур, — произнёс кто-то рядом низким хриплым голосом.
Александр попытался сесть. На него никто не обращал никакого внимания. Напротив Александра на единственном стуле сидел офицер. Его левая рука, затянутая в кожаную перчатку, лежала на столе и тихонько отбивала дробь. Стол, стул. Откуда всё это? Рядом с офицером на перевёрнутом ящике спиной к Александру сидел тот самый солдат в пятнистой куртке. Перед ним находилась видавшая виды внушительная конструкция со множеством переключателей и различного вида стрелок. А его рука всё ещё лежала на ручке настройки. По периметру сидели ещё солдаты. Прямо на земле. Двое крупных в пятнистых куртках. Один из них смотрел Александру прямо в глаза. Кровь стыла в жилах от такого взгляда. Рядом ещё двое. У обоих молнии на петлицах. СС? Ещё один сидел у стены напротив, склонившись вперёд, опустив голову почти к коленям и двумя руками обхватив винтовку, которая стояла у него между ногами. Александр тщетно пытался вглядеться в их лица. Никаких лиц. Он видел только мундиры.
Вопрос, что ему сулит такая находка в собственном подвале, уже не стоял. Вопрос стоял по-другому. Что ему сулит такая встреча в собственном подвале?
— Нам нужен проводник. До Юхнеевичей.
Александр не сразу понял, что обращаются к нему. Говорил офицер. Практически без акцента. Так говорят либо немцы, долго жившие в России, либо русские, долго жившие в Германии.
— Пойдёшь с нами, — губы офицера двигались, а речь почему-то отставала. Как в плохо дублированном фильме.
— Я с вами? — Александр плохо соображал. Голова гудела. Падая, он сильно ударился о бетон. — «Проводник, пойдёшь, — с кем это он разговаривает?»
Офицер сделал паузу и, видя, что его слова не произвели никакого воздействия, устало продолжил:
— Там наверху две женщины. Они тебе кто? Жена и дочь?
Пауза.
— Какие женщины? Девочке двенадцать лет, — Александр не узнал своего собственного голоса.
Офицер едва заметно кивнул: «Заговорил. Это хорошо».
— Ты думаешь, мы тут в подвале будем тебя пытать, и ты погибнешь как герой? У тебя не будет такого выбора. Жизнь не всем предоставляет такую возможность. И у тебя её нет.
Пауза. Немец говорил с трудом, делая над собой видимое усилие. И тем весомее звучали его слова:
— Без проводника в Юхнеевичи мы не пойдём. Мы поднимемся наверх и будем ловить кур, а ещё убивать стариков и женщин, и жечь постройки.
Офицер дал время Александру представить себе всю картину.
— А потом мы устроим засаду. У моста. Заляжем в огороде и будем ждать появления милицейских машин с мигалками, — немец сделал вращательное движение пальцем в воздухе. Затем его рука устало упала на бедро, и он продолжил:
— Он, — офицер посмотрел в сторону солдата с винтовкой. — Бросит гранату в первую машину… Его сразу же убьют. Наверное. Но это не важно. Его уже убили ещё в 44-м. Во время ночного авианалёта на узкоколейку. Тут совсем рядом. Мы сразу же откроем огонь. А когда они залягут, а они залягут, поверь моему опыту, вот тогда им тыл из зарослей ольхи выйдут солдаты авиадесантной дивизии «Герман Геринг». Они. (Жест в сторону солдат в пятнистых куртках.) Их всего трое. Но они себя покажут. Уж что-что, а воевать они умеют. Они остров Крит взяли и много чего ещё. Что им десяток необстрелянных милиционеров. Как тебе такой выбор? Вступить в грязь левой ногой или правой? А ещё можно и лицом… в грязь. Тут в районе нет силы, которая нас может остановить.
— Через час сюда перебросят солдат из мобильной бригады, — Александру хотелось возражать хоть как-то.
— Солдат из мобильной бригады, — повторил немец слова Александра. — Ты у нас кто? Великий полководец Жуков? Будешь стоять у карты и определять направление главного удара? Или способы блокировать противника? Будешь на карте рисовать стрелки? Да? А потом принимать доклад об успешном завершении операции? Враг уничтожен. Наши потери — один боец. А ты не хочешь увидеть, как погибнет этот боец? Как его товарищ будет пытаться зажать перебитую артерию рукой, понимая, что всё бессмысленно. И плакать от бессилия. А возможно, их будет двое. Погибших бойцов. Всего лишь двое. Такая малость. Каждый день на дорогах погибает… А второму гранатой вырвет нижнюю часть живота. Не хочешь увидеть? Вот такая возможность у тебя будет.
Немец смотрел куда-то в пустоту. Его слова, бесстрастные и холодные, падали, как тяжелые капли воды, и растекались в голове Александра мутной лужей.
— Вот они, — офицер указал на двух солдат с молниями на петлицах. — Они окружили на хуторе ваших разведчиков из отряда Цветкова весной 43-го. Хотели взять живьём и потеряли двух солдат, всего лишь двух солдат.
Немец показал пальцем раз… два…
— Они могли бы рассказать. Но лучше увидеть это собственными глазами, а? Хочешь увидеть?
Немец поднялся, взял со стола автомат и повесил его на плечо. Поднялся и солдат, который сидел за рацией. Прозвучала команда:
— Аус, — солдат указал Александру на выход.
И Александр безропотно подчинился. Он не был готов пройти через все ужасы, которые нарисовал ему немец.
Это не просто перейти из тепличных условий, в которых он вырос и жил, в ад войны.
Был ещё один трудный момент, когда они вылезали из подвала. Выход из подвала находился на кухне. И там, прижавшись к стене, в лёгких летних платьях стояли его жена и дочь. Стояли и с ужасом следили за происходящим. Александр сделал им знак молчать, но его подтолкнули автоматом в спину, и он двинулся к выходу, краем глаза проследив, как из подвала один за другим появляются немцы. Его сердце замерло. Но у немцев была другая цель: Юхнеевичи. Женщин, стариков и детей они трогать не стали. Пока.
На улице всё было по-другому. На улице светило весеннее солнце. На улице наливалась соком молодая листва. На улице две маленькие птички с красными хвостами крутили карусель, весело гоняясь друг за дружкой. Медленно, но деловито прожужжал по своим делам мохнатый шмель. На улице были другие цвета, и другие запахи, и другие звуки.
Только немцы выбивались из общей картины весеннего возрождения. Их место было там, в подвале. Следуя не нами прописанному ходу вещей, они должны были всё глубже и глубже погружаться в тёмные воды реки забвения. Зачем они вышли на свет? Какую миссию им предстояло выполнить?
Немцы стояли во дворе, щурясь от яркого весеннего солнца. Здесь на свету, они казались жалкими и беспомощными. Бледные, осунувшиеся лица, выгоревшие, застиранные, потерявшие от времени свой естественный цвет мундиры, истоптанные сапоги, потертая кожа на ремнях. Лица. Теперь можно было рассмотреть и лица. Одно лицо — крестьянина, или пастора, или учителя, или пекаря, но никак не солдата. Другое — безобразный разрез вместо рта, уголки вниз, как у рыбы, и пустые бесцветные глаза. Совсем молод. Но солдат. Точно солдат или убийца. Это как посмотреть. Но всё равно в первую очередь мундиры, лица потом.
Прозвучала команда. Солдаты подтянулись, застегнулись, стёрли пыль с сапог и построились. От жалкого вида не осталось и следа. От этих людей (или нелюдей?) вновь исходила угроза.
Офицер стряхнул пыль с фуражки и осмотрелся. Он долго и пристально смотрел на дом, на жестяную крышу с пятнами ржавчины, на фундамент с осыпавшейся штукатуркой, на стены с облупившейся краской, на резные ставни, на две вековые ели у калитки. Он посмотрел на соседний дом, потом перевел взгляд в поле. Там, куда он смотрел, ничего не было. Чистое поле с набирающими силу всходами яровой пшеницы.
Он здесь раньше бывал. Он пытается узнать местность. Правильно, тут все поменялось. Там в поле была усадьба. И ещё был парк. И дубовый гай. Но этот дом ему тоже знаком. Александр поморщился. Ему стало не по себе.
Домом он гордился. В доме можно ютиться, в доме можно жить. Домом можно восхищаться. Александр своим домом гордился. Его всегда тянуло на родину. Он купил этот дом потому, что у него была мечта. Добротный деревянный дом, не кирпичный, именно деревянный, на высоком месте, с красивой оградой, тенистым садом, подъездной аллеей, усаженной благородными елями, с ухоженными газонами… Он купил этот дом потому, что надеялся когда-нибудь осуществить свою мечту. Но мечта осталась мечтой. Он приезжал сюда редко. В остальное время за домом за определенную плату присматривал и ухаживал сосед Иван.
И тогда, когда в подвале немец заговорил о стариках и женщинах, Александр вдруг подумал, что они первым поставят к стенке соседа Ивана. Александр не хотел, чтобы к стенке ставили соседа Ивана. Александр был готов распорядиться своей жизнью. Но распоряжаться жизнями других…
Зачем им Юхнеевичи? Небольшая деревня за лесом. Километров пятнадцать, если напрямик. Ах, вот в чём дело. Юхнеевичи — железнодорожная станция. Они идут к железнодорожной станции. Зачем?
— Автобусом.
— Что? — не понял Александр.
— Поедем автобусом.
— Автобусом? Отсюда в Юхнеевичи автобусы не ходят. Нужно с пересадкой. Но… Разве что переодеться. В таком виде мы далеко не уедем, — это «мы» вырвалось у него машинально. И ему снова сделалось не по себе.
— Придётся постараться, — немец коснулся пальцами маленьких круглых отверстий в стене. Александр видел их и раньше, но только сейчас понял, что это такое.

Эпизод второй

Баба Матрёна впервые за свою долгую жизнь была счастлива. Счастлива по-настоящему. Полгода назад она потеряла память. Сначала она всё время порывалась куда-то идти, у неё постоянно появлялись какие-то дела: то ей нужно было доить корову, то она хватала ведёрко и рвалась в лес за ягодами. Она никого не узнавала и всё время разговаривала с людьми из далёкого прошлого. Баба Матрёна совершенно не ориентировалась в пространстве и, удалившись от дома на триста метров, уже не могла найти дорогу обратно. Её муж, дед Василий, поначалу просто закрывал свою жену в доме. Постепенно баба Матрёна успокоилась, перестала разговаривать сама с собой, выходила на улицу и часами сидела на скамейке у калитки, уставившись в одну точку. В обед появлялся дед, кормил её и снова уходил заниматься своими делами.
В тот день она мирно сидела на скамейке, плотно укутавшись в одеяло, сотканное из солнечного света, аромата цветущих яблонь и сонного жужжания пчёл, то и дело поправляя выгоревшую на солнце юбку. Немцев баба заметила, когда они практически поравнялись с ней. Она рассеянно переводила взгляд с одного солдата на другого, потом вдруг вскочила на ноги, словно её поразила молния:
— Ой, людки, что ж это делается, немцы в селе!
В её голове сработал какой-то непонятный механизм, и в дремавшем до этого мозгу медленно из непостижимых глубин памяти начали всплывать картины далёкого прошлого, сначала расплывчатые, непонятные, затем всё более чёткие и яркие.
Их было много, этих картин. Они мелькали, накладывались друг на друга, вертелись как опавшие листья в осеннем вихре.
Немцев боялись все. Нет, сначала их боялся кузнец Ошер, его жена Мортка и их дети. Боялись и прятались. А потом они приехали и забрали Ошера, и Мортку, и их детей, и ещё две семьи. И она тогда спросила у мамы:
— Мама, а я еврейка? (Потому что все говорили, что немцы «бьют» евреев). Она не понимала тогда слова «бьют» и думала их куда — то отвозят и там бьют, наверное, кулаками, а может даже и палками.
— Нет, — отвечала мама. — Ты — не еврейка.
Тогда она немного успокоилась. И ей даже показалось, что они не такие уж плохие и не такие уж страшные. Или просто ей хотелось найти в них что-то хорошее.
— Ком, — солдат поманил её рукой.
Она не осмелилась подойти. Их было двое, солдат из тех, что жили в усадьбе. Они подъехали на двуколке. Они часто ездили по деревне на двуколке.
— Ком, ком, — солдат улыбался.
Она посмотрела вокруг. Дядя Стёпа вёз снопы с поля, но был далеко. Ещё дальше гнали коров с пастбища. Во дворе напротив тётя Марта кого-то ругала. Наверное, Настю. Настя была вредной девочкой. Тётя Марта её часто ругала. И правильно делала, что ругала.
Матрёна покачала головой: «Нет».
Тогда он достал из кармана конфеты и бросил ей. Второй солдат потянул за вожжи, и они уехали.
Но были другие немцы, они приезжали из города на машине. Они шли по улице с автоматами наперевес, с закатанными рукавами и черепами на фуражках. Они били людей. Она уже понимала, что такое «били». Они заходили в дом и убивали всех: и больших, и маленьких.
«Паль», «паль», «паль». От этих звуков в жилах стыла кровь. За связь с партизанами. Так говорили. Она знала, её папа не любил партизан. Партизаны забрали у них овечку. Партизаны забрали у них овечий тулуп. Это хорошо, что папа не любит партизан. Значит, немцы не будут нас бить.
Но тётя Марта тоже не любила партизан. И дядя Степа их не любил, а они приехали и убили их. И дядю Стёпу, и тётю Марту и их маленького сына Максима. И только Настя спряталась в картошке. И Настя потом говорила, что один немец видел, как она пряталась. Но ей, наверное, только показалось, что он видел.
И тогда Матрёна поняла, что немцев бояться все: и мама, и папа, и все, все, все… И за что нам всем такая напасть?
Их боялись и партизаны. Боялись и от них прятались. Тайком приходили и тайком уходили. Потому что немцев было больше. Но однажды партизан было много. Может двадцать, а может и больше. И они днём открыто ходили по деревне с оружием. И они не прятались. И они не боялись немцев. Наверное, нет, точно не боялись. И двое зашли к ним в дом. И мама поменяла им грязное нижнее бельё на чистое. А больше они ничего не взяли. А один ещё сказал:
— Всё, что нам нужно, мы у немца возьмём.
Ночевали они в пустом доме тёти Марты. Но утром уже всё было по-другому. Утром, рано утром, приехали немцы, верхом на лошадях. Приехали откуда их не ждали. Их было много. Может сто, а может тысяча. И они кричали и стреляли. И было страшно. И мама всё время молилась. И они все молились.
А потом всё стихло. В доме у тёти Марты были выбиты все стёкла. И во дворе у тёти Марты лежали на снегу два партизана. Те самые. Босые и в чистом нижнем белье. Нет, это вчера оно было чистое. Сейчас оно было красным от крови. А потом к ним в дом принесли немецкого офицера. Один из партизан ранил его в грудь. И доктор немец ему делал перевязку. Но потом он всё равно умер.
Она не знала, боялись ли те партизаны немцев или нет. Папа говорил, что они могли убежать, но не стали. А раз не стали убегать, значит, не боялись? Они потом долго приходили к ней во сне. И она их спрашивала, а они улыбались и не отвечали.
Всё лето они всей деревней жили в лесу, а зимой жили дома. Но всё равно бежали в лес, если начинали стрелять. И там ждали до ночи. А иногда ночевали в соседней деревне. И это уже был не страх. Это уже был какой-то ужас. И папа ходил всё время сердитый-сердитый. А мама их обнимала и плакала. Нет, не плакала. Рыдала во весь голос. Ей было жалко маму, и ещё ей было жалко себя.
А потом шёл фронт. Так все говорили. И в деревне было много немцев. И всё горело, стреляло и взрывалось. И они где-то прятались, а потом куда-то ползли. Подальше от деревни. Потому что там, где идёт фронт, гражданским людям нет места, нет места даже птицам и зверям.
А потом они увидели солдат. Русских солдат, они шли по дороге в деревню. Их было немного. Двадцать или тридцать. И один сказал:
— Подождите здесь, сейчас выбьем немца. Потом вернётесь.
Странно. Разве немца можно выбить?
И солдаты пошли в деревню. А через час действительно всё стихло. И в деревне было полно солдат. Русских солдат. И у них были пушки. И им привезли снаряды на подводах. И они немцев не боялись. И утром ничего не поменялось.
А ещё был дед Павел. Дед Павел тоже никого и ничего не боялся, и ни разу от немцев не прятался и не бегал. Он говорил, что за свою долгую жизнь он израсходовал весь запас страха, отведённый ему богом. Но дед Павел защитить её не мог. Он был старенький. А солдаты могли её защитить.
Баба Матрёна смотрела, как серыми тенями скользили мимо неё призраки из прошлого. И всё перевернулось в её душе. Но не было уже там ненависти — ушла с водой. Осталось лишь негодование — как посмели вернуться.
— Уходите прочь! Мало вы кровушки людской попили? Как вас только земля носит? — грозно стала наседать баба Матрёна, размахивая палкой.
— Тихо, бабка, — ответил ей на русском языке шедший последним немецкий офицер. — Прожила жизнь за своим дедом как за каменной стеной. Дай тебе счастливое детство — ты и бога забудешь.
На какое-то мгновение бабка вспомнила это лицо, бледное — бледное и кровавую пену на губах. Но и это лицо исчезло. И снова наступил покой. И её мир снова свернулся, осталось там место лишь солнечному свету, жужжанию пчёл и пьянящему запаху цветущих яблонь.

Эпизод третий

Старший лейтенант Шамич улыбался. Он был в хорошем настроении. Дежурство проходило спокойно. Пять минут назад начальник ГАИ делал разнос молодому сержанту. Тот никак не мог или не хотел усвоить, а может, слишком быстро усвоил правила милицейской службы. Вчера после дежурства сержант отключил мобильник и исчез из поля зрения. А когда он срочно понадобился, его обыскались, но так и не нашли. Звонили домой и звонили матери. Сержант как в воду канул, а утром, как ни в чём не бывало, явился на службу.
— Вылетишь у меня к чёртовой матери, — орал на него начальник. — Я тебе сколько раз говорил. Ты должен быть на связи, всё время. Понял, всё время.
А сержант стоял, сжавшись в комок, и только глазки бегали туда- сюда, туда-сюда. Такого не пробьёшь. И такой не вылетит. Он ещё нас переживет.
Потом наступило затишье. И вдруг звонок. Странный звонок. Звонил какой-то военный из деревни. В доску военный, насквозь пропитанный казармой и уставом. Старший лейтенант Шамич ещё улыбнулся.
— Докладывает майор погранвойск Симончук Пётр Иванович, адрес…
Ну, докладывай, Пётр Иванович.
— Пять минут назад на остановке Вулька в автобус Поречье — Иванино села группа вооруженных людей в немецкой военной форме….
Что за бред? Старший лейтенант Шамич растерялся. Он знал, что разговор записывается, и не знал, как реагировать.
— … в составе семи человек, из них один офицер в чине капитана. Вооружены: шесть автоматов МП-40, одна винтовка Маузер-98, один пистолет, возможно гранаты, подсумки с запасными обоймами.
Шамич понял, либо майор погранвойск больной на всю голову, либо это шутка. Нет, всё-таки больной.
— …Возраст? Да разный возраст: от двадцати до сорока… Говорят артисты — фильм снимают. Но не артисты, это точно. Они пять минут ждали автобус — и выставили боевое охранение. Судя по выправке — люди военные, похоже с опытом, возможно, с боевым.
— Они разговаривают на русском? — задавать вопросы, подумал Шамич, он должен проколоться, хотя это, в принципе, не важно.
— С ними один в штатском. Этот — без оружия. Вообще, конечно, не понятно, — в чётком командном голосе пограничника послышались нотки сомнения. — Но есть факт: вооруженные люди сели в рейсовый автобус. Я обязан доложить.
Да, есть факт. Шутка это или не шутка, нужно докладывать начальству.
А через три минуты в отделе начался кошмар.
Начальник райотдела внутренних дел подполковник Волчецкий Валентин Станиславович наблюдал, как его люди выскакивают из дверей уже в бронежилетах и касках, и прыгают в машины. Он остался доволен. Он лично решил командовать операцией. В худший вариант развития событий, а именно в то, что автобус захватили вооруженные террористы, он не верил с самого начала. Какие тут на хрен террористы. Для терроризма нужна почва. Речь могла идти или о проверке сверху, о которой его почему-то не предупредили свои люди там наверху, или о банальном недоразумении. Однако, поскольку велась запись всех звонков, поступающих на пульт дежурному, нужно было реагировать и реагировать быстро и грамотно. Волчецкий решил исходить из предположения, что это все-таки проверка. Он доложился наверх.
— Что вы намерены предпринять? — последовал вопрос, и это наводило на мысль, что всё-таки проверка.
Волчецкий был поставлен в очень жёсткие временные рамки. Автобус от Вульки до города идёт минут сорок. Десять минут они уже потеряли. Направление не очень удачное. Они по городу ещё минут пять потеряют. Быстрее не поедешь, если не хочешь ребёнка какого задавить.
— Вперёд! Поехали. Поехали! Филипенко, собаку зачем? Кого ты искать собрался? Ладно, давай, только быстрее.
Перехватить автобус удастся только за Горовым, не раньше. Лучше не в деревне. Да, в деревне не стоит. Хорошо бы связаться с водителем автобуса. Водитель помог бы прояснить многие вещи. Водитель мог бы стать очень полезным союзником. Этим занимается начальник штаба. Но пока пробьют его номер… А если это проверка, то мобильник будет молчать. Никто не собирается упрощать им жизнь.
— Товарищ подполковник, хорошо бы машину отправить навстречу, кого-нибудь в штатском, пусть ведут автобус.
А чтоб тебя! Где ты раньше был такой умный? Поздно уже кого-либо отправлять. Твоё дело баранку крутить, вот и крути. Волчецкий ни на минуту не верил в серьёзность операции. Они остановят автобус и устроят проверку. Всё. Это бутафория. Нужно просто красиво выйти из ситуации. Но у тех, кто в автобусе, может быть свой сценарий. Ладно, посмотрим на месте. Но всё это странно. Такие проверки обычно проводят для групп типа Альфа. И для таких проверок не используют рейсовые автобусы. Если это проверка, то очень серьёзная. И не областного масштаба. Чёрт! Похоже, всё хреново. Эти найдут к чему придраться. Почему Кривецкий не предупредил? А ведь точно знал. Как баньку ему — так организуй, а тут. А если вдруг в автобусе действительно террористы, и в их руках заложники… Волчецкий на минуту представил себе автобус, который на всей скорости врезается и разметает заграждение из милицейских машин, одновременно поливая всё вокруг автоматным огнём. Шесть стволов. Минута — и всё закончится. Он не сможет отдать приказ открыть ответный огонь по автобусу с людьми. К Волчецкому вдруг пришло осознание, что всё закончится плохо. Очень плохо. И дело было не в том, что он не в состоянии провести грамотную контртеррористическую операцию. Дело было в другом. Дело было в предчувствии, которое его никогда не обманывало. Никогда.
Зазвонил мобильный. Свиренков. Ага. Как же без тебя? Спецслужбы не дремлют. А хорошо было бы, чтобы ты всё проспал.
— Здравствуй, Михаил Викторович.
— Привет. Мы подъезжаем к Горовому. Минут через пять будем на месте.
Однако. Оперативно. Но тебе не нужно личный состав по тревоге поднимать. Все на месте. Но всё равно. А может быть, его кто-то предупредил заранее?
— Мы с Кузьминым сойдём на остановке и будем ждать автобус. Сядем в него и на месте посмотрим, что к чему. Колесникович поедет навстречу и будет автобус вести. Вы где?
— На выезде из города.
— Ясно, будем на связи.
Свиренков его переиграл. Свиренков и Кузьмин перехватят инициативу и справятся сами. А они подоспеют к шапочному разбору. Если Свиренков завалит всю операцию, виноват будет он — Волчецкий. Свиренков выкрутится. Если операция завершится успешно, все лавры достанутся Свиренкову.
Но нет. Не такое развитие событий предсказывало ему предчувствие. Он вызвал по рации начальника штаба.
— Что с водителем?
— Мобильник мы пробили. Но он не отвечает. Отключил.
Так я и думал. Пока всё сходится.
— А этот военный?
— Военный настоящий. Приехал мать проведать. Мы его пробиваем по части. Но уже и так всё понятно. Автобус наполовину пустой. Люди подсядут по дороге. А про съёмки никто ничего не знает.
— Ясно. Слушай, ты давай поднимай весь состав по тревоге. Это приказ. И будьте в полной готовности.
— Уже. Поднимаем.
— Хорошо. Отбой.
Водитель автобуса Смирнов Александр Степанович был человеком степенным, рассудительным и бывалым, за свой век повидал всякого. Он возил экскурсии, он возил делегации, он возил туристов, он возил коммерсантов, однажды ему даже пришлось везти группу средневековых рыцарей на какой-то фестиваль. Но немцы ему не понравились сразу. Первой мыслью было, что его автобус, его ласточку осквернили. Они зашли в салон автобуса, не обращая на него никакого внимания. Но больше всего ему не понравилось такое количество оружия. А ещё водитель смотрел на их угрюмые лица и понимал, могут быть проблемы.
— Спокойно, командир, всё под контролем, — попытался его успокоить мужчина в серой испачканной ветровке, который вошёл в автобус вслед за немецким офицером. — Мы фильм снимаем про войну. Наш автобус сломался. Вот и добираемся, кто как может.
— Что-то я не слышал ни про какие съёмки, — засомневался водитель.
— Ещё услышишь, — как-то невесело ответил ему мужчина.
— Вон видишь правила, там чёрным по белому написано. Перевозка огнестрельного оружия запрещена. Выходите.
— А за оружие не переживай, оно не боевое. Держи, тут на восемь билетов до Иванино…
— Выходите, я вас никуда не повезу.
— Как знаешь. Только у нас на четыре приём у Верховца. И если мы опоздаем по твоей вине, то ты, командир, до пенсии не доработаешь.
Фамилия Верховца, главы местной администрации, похоже, подействовала. В голосе водителя уже не было прежней категоричности.
— Оружие точно не боевое?
— Точно. Из запасников музея. А в музеях боевое оружие не хранят.
Стараясь ни на кого не смотреть, Александр занял место рядом с капитаном. Он чувствовал себя неважно. С этим нужно что-то делать. Но он боялся. Он боялся за себя. Боялся за пассажиров. Он знал, что немцы из автобуса не выйдут. И даже не мог себе представить, как будут развиваться события, если водитель откажется их везти. Но лучше этого не допустить. Так ему казалось.
Автобус тронулся. Немец не обращал на него никакого внимания. Он смотрел в окно. Потом вдруг заговорил.
— Всё поменялось. Этих домов не было. Вдоль дороги и до самого леса кусты росли.
— Что с моим домом не так? — вдруг спросил Александр.
Немец какое-то время хранил молчание, будто не слышал вопроса.
— Вот здесь, на этом месте дом стоял. Не этот, — другой, тот камышом был крыт. Видимо сгорел. А вон там колодец был. С журавлём и деревянным срубом.
Офицер замолчал, всматриваясь в медленно проплывающие за окном дома.
— Всё изменилось. Всё. Другая деревня. Здесь крест стоял и каплица. А дальше у тех елей церковь деревянная была. Там женщину убили.
— Вы убили?
Молчание.
— Почему?
— Почему? Потому вы её не смогли защитить. Ты разве не знаешь, своих женщин нужно защищать.
— Мы защищали.
— Вы защищали. Вы отдали всю территорию до Москвы и до Волги на глумление.
— Силы были неравные.
— Если бы в 41-м здесь вдоль границы вы бы выстроили глубоко эшелонированную оборону как под Курском в 43-м и в ночь на 22-е перегнали самолеты на запасные аэродромы, всё было бы по-другому.
— Всё равно прорвали бы.
— Прорвали бы, но какой ценой. И не сразу. А время — очень важный фактор.
Почему-то в голосе немца чувствовалась горечь. Странно.
— Вы же сами своих женщин и детей подставляли под пули. Партизан знал, что если он придёт в деревню и убьёт немца, то эту деревню сожгут, а всех жителей расстреляют. Но он всё равно приходил и убивал… Значит, он готов был платить такую цену. Не свою жизнь отдать, как полагается защитнику… Такой ценой войну нельзя выиграть. Ещё бы год такой войны и от вашей нации остались бы одни воспоминания.
— Партизаны разные были.
— Разные. Но тем, другим, и доля другая досталась. Как той женщине у церкви.
— А немцы, значит, ни при чём?
— Немцы при чём. С них спрос отдельный.
— Но это жизнь: кто-то воевал, кто-то отсиживался, кто-то делал вид, что воюет, — других аргументов у Александра не нашлось.
Деревня закончилась. «Немец» откинулся на спинку сиденья и замолчал. Он не видел смысла продолжать разговор. Его рука сжимала лежащий на коленях автомат.
Автобус время от времени делал остановки. Люди входили и выходили. Чувство тревоги и недоумения уступало место банальному любопытству. Пассажиры, кто тайком, кто в открытую рассматривали необычных попутчиков. Время от времени в беседах вполголоса проскальзывало слово «кино». Да и вообще: всё тихо, всё спокойно — значит, всё в порядке. И не было в автобусе майора погранвойск Симончука Петра Ивановича, который своим опытным взглядом смог бы оценить обстановку. И никто не заметил того, что сразу бросилось бы в глаза профессионалу. Немцы сели таким образом, что полностью контролировали весь автобус, включая водителя и оба выхода.

Эпизод четвёртый

Боровица в полной мере соответствовала своему названию. Со всех сторон плотным кольцом её обступал лес. Он начинался сразу же за огородами. Были случаи, когда в деревню забредал лось. Дикие свиньи частенько совершали набеги на огороды. Снежными морозными зимами голод гнал из леса в деревню огромных коршунов. Они парили в небе, высматривая добычу. Безжалостно рвали когтями и утаскивали буквально на глазах у растерянных хозяек домашнюю птицу. А вой волков зимними ночами был таким же привычным делом, как мычание домашней скотины в сарае. Но он ни в какое сравнение не шёл с тем жутким воем, который, по рассказам старожилов, оглашал окрестности в первые послевоенные годы. Расплодившиеся за годы войны серые хищники стаями и поодиночке рыскали в окрестностях деревни. Коварные и беспощадные звери резали телят и овец, подстерегали и преследовали повозки и санные упряжки. В течение пяти веков несколько поколений жителей Боровицы успешно отвоёвывали у леса свои рубежи. Однако в последние годы ситуация резко изменилась. Деревня вымирала. Больше половины домов опустело. И лес, который в течение пяти веков ждал своего часа, почувствовал слабость людей и начал медленно и неумолимо сжимать кольцо.
Александр с грустью смотрел на пустующие дома и нераспаханные огороды. Погрузившись в свои мысли, он не заметил знака, который офицер сделал солдатам. Прозвучала команда:
— Аусштайген.
Солдаты встали и двинулись к выходу. Поднялся и Александр, не понимая, что происходит.
— До Иванино еще десять километров.
Офицер оставил его слова без внимания.
Некоторое время он молча смотрел вслед удаляющемуся автобусу. Затем повернулся к Александру:
— Дальше через лес. Сможешь определить, в каком направлении находятся Юхнеевичи?
Александр попытался сориентироваться в пространстве, потом указал рукой:
— Приблизительно там, за лесом, километрах в шести отсюда.
Офицер посмотрел в указанном направлении, а затем на солнце. После этого перевёл взгляд на «радиста». Тот кивнул головой в знак понимания. Офицер снял перчатки, фуражку, положил их на скамейку, снял автомат и повесил на забор, подошел к колодцу, набрал в ведро воды и умылся.

«Радист» тем временем отсоединил магазин от автомата, передёрнул затвор и спустил курок. Автомат работал как новенький. И вообще что-то происходило. Хотя было понятно, что. Немцы проверяли оружие.
Непонятно было, зачем?
Александр смотрел на происходящее широко открытыми глазами. Ещё немного и я поверю в реальность происходящего.
Берёзовая роща, которая начиналась сразу за огородами, встретила ароматом весенней свежести и упоительным пением птиц. Группу вёл «радист», сбивая тяжёлыми сапогами остатки росы с лесной травы. Шёл он уверенно, не оглядываясь, зная, что остальные следуют за ним. Александру стоило больших усилий не отставать. Всё ещё болела спина и голова. Офицер, который раньше держался рядом, теперь шёл впереди. Александра контролировали два эСэСа, они шли вплотную за ним. Их присутствие за спиной сильно раздражало. Александр понимал, что стал немцам больше не нужен, разве что, ему уготована какая-то роль там, в Юхнеевичах. Можно попробовать сбежать. Пожалуй, здесь в лесу есть шанс. Впереди густая посадка сосняка. Отстать от впереди идущих и подпустить эСэСов поближе. Подобрать ветку покрепче и отпустить им прямо в лицо. Пару секунд можно выиграть. Пожалуй шанс есть… Нет. Нужно идти до конца. А там посмотрим. Посмотрим.
Шестикилометровая прогулка по лесу — занятие не из легких. Особенно, если нужно держаться определённого направления. Берёзовая роща быстро закончилась и дальше пришлось продираться через густой кустарник. Затем началась посадка: ряд сосен, ряд берёз. Каждый шаг давался с трудом. Лай собак они услышали, когда отошли от деревни километра на два. Через какое-то время собака залаяла снова, стало понятно, что кто-то их стремительно догоняет.
— Быстро наша милиция работает, — с грустью подумал Александр … — А жаль.
Немцев собачий лай тоже озадачил. Они остановились. Офицер посмотрел на часы и о чём-то стал тихо разговаривать с «радистом». Александр осмотрелся. Даже человеку неискушенному в военных делах было понятно, что у немцев позиция отменная. Они стояли на насыпи, по которой когда-то проходила узкоколейка, за ней можно было укрыться. Кто бы их ни преследовал, выскочив из густого кустарника, они окажутся на открытой местности, и их можно будет расстреливать практически в упор. Александр уселся прямо на насыпи и стал ожидать дальнейших событий. Его небогатый опыт армейской службы подсказывал два варианта развития. Если немцы действительно не собирались сдаваться, они, либо могут сделать попытку оторваться, либо занять оборону. Однако те продолжали открыто группой стоять на насыпи. Чёрт, я ни хрена не понимаю, что происходит. Происходящее никак не укладывалось в привычные рамки.
Снова послышался собачий лай. Собака, видимо, почуяв запах чужих людей, залаяла совсем рядом, уже был слышен треск сучьев под ногами.
— Эй, поберегись, — закричал изо всей силы Александр в попытке хоть как-то предупредить милиционеров об ожидающей опасности, в то же время не спуская глаз с немцев. Однако те, казалось, не обратили на его крик никакого внимания. Они стояли как каменные истуканы.
Потом один из них, тот самый с рыбьим ртом, похоже, принял какое-то решение. За себя или за всех. Он повернулся к солдату с винтовкой и протянул руку, тот молча снял винтовку с плеча и передал её эсэсовцу. Никто никак не отреагировал. Ни офицер, ни радист. Наверное, они понимали, что он задумал. Александр — нет. Все дальнейшее произошло настолько стремительно, что никто не успел и глазом моргнуть. Немец вскинул винтовку и передёрнул затвор, одновременно сопровождая стволом стремительно приближающийся шум в кустах. Ещё мгновение — и оттуда выскочил огромный серый пёс. Сухой треск выстрела разорвал воздух. Запахло порохом. Пёс завертелся на месте, судорожно загребая лапами воздух и жалобно попискивая. Ствол винтовки вновь пополз вверх в ожидании очередной жертвы. Александр совсем растерялся от непонимания ситуации. Видимо, тех, кто преследовал было немного, и немцы были уверены, что эсэсовец справиться сам. И где-то в глубине души Александр чувствовал, что так оно и будет. Вооружённые короткоствольными автоматами, пригодными разве что для ближнего боя, милиционеры будут выскакивать из кустов, а немец будет расстреливать их по одному с такого расстояния. Александру вдруг стало обидно за нашу милицию. Так же, вероятно, было обидно людям в 41-м за Красную Армию. Однако уже через мгновение глаза полезли на лоб от ужаса, когда он увидел, как на открытое пространство выскочил белобрысый мальчонка лет десяти, за ним ещё один… Не ожидая пока прогремит следующий выстрел, Александр метнулся в ноги немцу, он успел обхватить их руками, но рвануть их на себя ему не дали. Второй эсэсовец, с виду солидный и степенный, среагировал мгновенно. Перехватив автомат за ствол, он с разворота ударил им Александра по голове…
Волчецкий посмотрел на часы. Время. Надо выбирать место. У того тополя. Да, почему бы и нет.
— Тормози. Всем приготовиться.
Нужно расставить людей. На горизонте появился автобус.
В кармане завибрировал мобильный телефон. Волчецкий взглянул на высветившийся номер. Ага, спецслужбы. Свиренков. Вовремя…
— Ну, что ты? Готов? — Свиренков как всегда был очень серьёзен. — Расслабься, в автобусе немцев нет.
— Как нет? И не было? — переспросил Волчецкий.
— Были… Водитель говорит, вышли на Боровице. Семь человек. Вооружены. С ними ещё один в штатском. Купил на всех билеты до Иванино, а вышли на Боровице. Действительно сказали, что снимают фильм. Но если бы в районе снимали фильм, я бы знал. Дело непонятное и, похоже, серьёзное. Значит так, я еду на Боровицу, ты подтягивайся.
Подполковник Волчецкий некоторое время молчал. Мимо медленно проехал рейсовый автобус Поречье — Иванино. Полупустой. Немцев там действительно не было.
Майор Свиренков был серьёзно озабочен. Всё не ладилось с самого начала. Это не к добру. Если сейчас эти люди с целым арсеналом оружия испарятся в никуда, его и Волчецкого ждут крупные неприятности. А если это проверка, то они запросто могут испариться в никуда, и концов не найдёшь. Свиренкова не смущала такая странная форма проверки. Он был хорошо знаком с образом мышления своего руководства и был готов ко всему. От Вульки до Боровицы минут двадцать пути на автобусе. Так что шанс перехватить автобус у них был. Они этот шанс упустили. И за это придётся держать ответ.
— Пройдитесь по деревне, порасспрашивайте, может, кто чего видел. А я в магазин зайду, — отдал он распоряжения своим подчиненным.
— Привет, красавица, — обратился Свиренков к продавщице, женщине лет тридцати с пухлыми губами.
— Здравствуйте, — красавица бросила оценивающий взгляд на посетителя. Свиренков заметил, как вспыхнули искорки в её глазах. Свиренков был мужчиной видным и пользовался вниманием женщин. Именно пользовался.
— Не скажешь, автобус прошёл уже?
— Был автобус. Минут двадцать назад. Но там только какие-то военные вышли, форма ещё странная, на немецкую похожа.
— Военные? А не видела, куда они пошли?
— Да вон туда в проулок к лесу.
— К лесу, понятно, — Свиренков, конечно, не надеялся, что немцы будут сидеть на скамеечке и его дожидаться. Но лес был наихудший из всех вариантов развития событий. Потеряв всякий интерес к красавице, он направился к выходу из магазина. Потом вдруг обернулся.
— А там что, дорога есть?
— В лесу дорог много. Но если идти прямо и не сворачивать, выйдешь к бывшей воинской части, — в глазах женщины медленно одна за другой тухли искорки.
Майор Свиренков не на шутку разозлился. Семь клоунов, переодетых в немецкую военную форму и вооруженных до зубов, разъезжают в общественном транспорте. И это в обстановке, когда из-за одного неучтённого патрона тебя могут стереть в порошок, и твоё имя начнут полоскать на всех уровнях по поводу и без повода. Он понимал, что эти клоуны ускользают у него из рук, а шансы их задержать стремительно приближаются к нулю.
Свиренков уселся на скамейку у стены магазина и, подобрав с земли прутик, стал рисовать по памяти карту леса. Он обвёл контуры леса, отметил населённые пункты, обозначил дороги. Выходило, что в течение часа они могли выйти к пяти населённым пунктам, железнодорожной станции и к автомобильной трассе. Несмотря на внушительные размеры лесного массива, его форма позволяла пересечь его в трёх направлениях, что неимоверно усложняло ситуацию. Свиренков не стал сбрасывать со счетов и вариант, что «немцы» в любую минуту могли переодеться, сесть в машину и исчезнуть, оставив его, Свиренкова, один на один с кучей проблем.
Он отбросил прутик, откинулся к стене и задумался. Прочесать лес силами воинского подразделения? Чтобы перебросить солдат из ближайшего гарнизона потребуется час, не меньше. А то и два. Не успевают. Вертолёт… Вертолёт? Беспилотник? Что можно сделать своими силами? Блокировать населённые пункты, прочесать лесные дороги. Пожалуй, есть шанс. Под вопросом Юхнеевичи. Но если есть дорога через лес… Можно их опередить.
Вернулся Кузьмин.
— Ничего. Пусто, пусто. Там женщины видели, как остановился автобус, но кто вышел, не обратили внимания.
— Они ушли в лес.
— В лес?
— Да. Вон туда. Найди мне лесника или кого-нибудь, кто знает лес, как свои пять пальцев. Но очень быстро.
Кузьмину не надо было повторять дважды.
Вереница милицейских машин влетела в деревню на полной скорости, сияя мигалками, как новогодняя ёлка. Волчецкий был полон решимости действовать, поэтому его поразил вид Свиренкова, мирно сидящего на скамейке с прутиком в руках.
— Где они? — Волчецкий окинул взглядом улицу, как бы выбирая дом, в котором могли укрыться «немцы».
— Ушли в лес, — спокойно ответил Свиренков.
Волчецкий явно не ожидал такого поворота, он вообще не любил сложных комбинаций. Из всех решений он предпочитал самое простое. Как ни странно, часто это срабатывало. Расставив ноги на ширину плеч и засунув руки в карманы брюк, он в полголоса прорычал:
— Филипенко, ко мне, с собакой.
Он смотрел на покрытые пылью носки своих ботинок, иначе заметил бы как полезли вверх от удивления брови Свиренкова. Собака давала шанс. Собака — было то, что надо.
В этот момент появился Кузьмин, он буквально вытолкал из машины небритого мужчину лет пятидесяти. У мужчины был довольно-таки обескураженный вид, на левой руке не хватало двух пальцев. Он растерянно смотрел по сторонам, остановив взгляд на Волчецком, решив, видимо, что он тут главный. Однако Кузьмин грубо подтолкнул его к человеку в светлых брюках и начищенных до блеска ботинках, мирно сидящему на скамейке.
— Знаешь лес? — спокойно, как будто обращаясь к самому себе, спросил тот.
Лесник молча кивнул.
— Куда ведет вон та дорога? — Свиренков указал в проулок.
— Там две дороги, — неуверенно начал лесник. — Та, что поворачивает налево…
— Рисуй! Это лес, мы находимся здесь.
Лесник некоторое время смотрел на рисунок на песке, затем присел на корточки.
— Одна дорога сворачивает налево, затем вдоль деревни, через лес и ведёт в Ратное. Вторая идёт прямо, затем в лесу, в километрах двух отсюда, развилка направо — к бывшей воинской части, налево выходит на другую дорогу от Ратного к автотрассе.
— Можно ли проехать через лес к Юхнеевичам?
— Прямой дороги нет. Раньше туда вела дорога от воинской части. Правда, это не мой участок. Я давно там не был. Дожди шли. Можно не проехать.
— Волчецкий, — не поднимая головы, тихим голосом прошипел Свиренков. — Машину по этой дороге на Ратное. Надеюсь, твои люди знают, кого мы ищем. Дальше. Две машины через старую воинскую часть на Юхнеевичи. Кузьмин и ты, — Свиренков указал на всё ещё не пришедшего в себя лесника, — едете с ними. Без тебя они до вечера по лесу будут блуждать. Поехали. Поехали.
Свиренков отдавал приказы сидя, не вставая со скамейки. Он был человеком властным, умел подчинять себе людей и упивался этим. Милиционеры, почувствовав, к кому перешла власть, стали потихоньку подтягивались к нему. У магазина собирались люди, они с интересом наблюдали за происходящим. От непонимания ситуации рождались первые слухи.
— Беспалого забрали.
— За те дубы. Отворовался, наконец.
— Выкрутится. У этого кота каждый день масленица.
— Филипенко, чего стоишь, — продолжал между тем Свиренков. — Бери своего «Мухтара» и поищи след. Остановка на той стороне, но там уже всё затоптали. Попробуй в проулке и к лесу. Давай, родимый, давай, на тебя вся надежда. Волчецкий, кто у тебя в отделе остался? Нужно отправить людей на Вульку, Обровое и Криловичи. Пусть перекрывают дороги из леса. Время идёт, Волчецкий, связывайся…
Свиренков наконец поднял голову, сосчитал людей. Оставалось шесть человек, включая его и подполковника Волчецкого. Не густо…
— Товарищ подполковник, кажется, есть. Собака взяла след, — донесся голос сержанта Филипенко.
— Ну, вот и всё, пора, — подумал Свиренков, решительно поднимаясь с места, — я из вас, суки, душу вытрясу, кто бы вы там ни были. Дайте мне только до вас добраться.
Он был полон решимости, но всё же где-то в глубине души шевелилось сомнение. А вдруг «немцы» — это отвлекающий манёвр чтобы выманить все силы из города. И самое главное действо произойдёт именно там, в оставшемся без защиты городе.
Сухой треск выстрела, который донесся из лесу, застал его врасплох и заставил отбросить все сомнения. Рука машинально потянулась за пистолетом. От звука выстрела, как от щелчка бича милиционеры втянули головы в плечи, от их боевого духа не осталось и следа. Вслед за первым выстрелом раздался второй, третий. Свиренков первым взял себя в руки. Его лицо почернело, как грозовая туча. Началось. Похоже, обстреляли машины, которые направлялись в Юхнеевичи. События пошли по наихудшему сценарию. В данной ситуации финал может быть плохим либо очень плохим. Противник начал боевые действия в выгодной для него позиции. Если это засада, они покончат с ребятами раньше, чем мы подоспеем. Хотя, где-то в глубине сознания промелькнула мысль, хорошо, что не в населённом пункте. Но если началась стрельба, то это ни хрена не проверка. А если не проверка, тогда что?
— Свяжись с ними, что там происходит? — сдавленным голосом приказал он Волчецкому.
Но ни он, ни Волчецкий и никто из милиционеров не знали тогда, что картины, которые рисовало их воображение, не имеют ничего общего с действительным положением дел. Они не знали, что машины действительно не доедут до Юхнеевич, но совсем по другой причине, они банально застрянут в огромной лесной луже. Они не знали, что собака возьмет не тот след, но всё равно, изрядно поводив их по лесу, выведет к насыпи старой узкоколейки. Ни Свиренков, ни Волчецкий не знали, что останутся в живых, что в бою при невыясненных обстоятельствах погибнет группа милиционеров, которая будет направлена на Вульку, чтобы перекрыть дорогу из лесу. Не знали, что они оба будут понижены в должности, что Свиренков будет уволен из органов за год до пенсии, а Волчецкого спасёт влиятельный покровитель, тот самый любитель попариться в баньке, но он будет переведён в участковые, и о карьере ему придётся забыть. Что следователи, которые впоследствии будут вести это дело, найдут огромное количество необъяснимых противоречий в фактах и показаниях свидетелей, и ни на шаг не смогут продвинуться в его раскрытии.
Но это будет потом. А пока все с тревогой смотрели в сторону леса в ожидании ответных выстрелов, которых почему-то не было. Свиренков бросил прощальный взгляд в сторону магазина. В окне он увидел знакомую фигуру красавицы-продавщицы …

Эпизод пятый

И вновь в чувство Александра привел сильный запах, в этот раз запах хвои. Он приходил в себя несколько раз и снова куда-то проваливался. Послышалось пение птицы, она пела где-то рядом, издавая короткие призывные звуков и замолкая. Александр открыл глаза. Боли почему-то не было, но мир вокруг изменился. Краски казались слишком яркими, звуки — слишком громкими и резкими. Первой мыслью была мысль о белобрысом мальчике.
Александр приподнялся на руках и, прищурившись от сильного света, осмотрелся. Немцев не было. Метрах в тридцати от него у самой насыпи сидел тот самый мальчик, руками обхватив голову огромной мёртвой собаки. Его руки, лицо, майка были испачканы кровью. Он не кричал, не плакал, он молча раскачивался взад-вперед, казалось, что сосны при полном безветрии начинают раскачиваться в унисон с мальчиком. Сурово и глухо шумели кроны, скрипели стволы, трещали сучья. Лес выражал своё недовольство. Неподалеку два мальчика постарше ожесточённо рыли палками яму, обходя корни деревьев и вытаскивая руками наверх песок. Минут десять, судя по глубине ямы. Александр с трудом поднялся и сел. Ребята не обращали на него никакого внимания. Он потрогал руками затылок. Волосы и шея были в крови.
— Значит так, — вполголоса произнёс Александр. В душе медленно закипала обида. Он, всё ещё не понимая, что происходит, нащупал в кармане мобильный телефон. Пожалуй, пора связываться с милицией. Александр медленно набирал номер, обдумывая, как преподнести всю эту историю. Он уже услышал голос дежурного, когда внимание привлек предмет, висевший на суку сосны, растущей по ту сторону насыпи. Решение ещё не созрело в голове, а палец уже нажал отбой.
На суку висел автомат МП-40, известный так же под названием Шмайсер. Кто-то явно бросал ему вызов. В глубине души понимая, что ведётся на грубую уловку и делает большую ошибку, Александр этот вызов принял. Дорогу нужно пройти до конца.
Закинув автомат на плечо и сориентировавшись по солнцу, он двинулся в сторону станции Юхнеевичи. Каждый шаг давался с трудом, ноги стали ватными и слушались плохо. Идти пришлось напролом, не разбирая дороги. Ветки больно хлестали по лицу, острые сучья рвали одежду, узловатые корни деревьев то и дело норовили подставить подножку. И даже казалось, все пауки леса сговорились любой ценой остановить его, повсюду раскинув свои липкие сети. А может быть, это сам Лес, всеми имеющимися в его распоряжении средствами, хотел остановить человека. Наклонив голову как бык перед боем, Александр упрямо двигался вперед, придерживая автомат правой рукой, а левую выставив перед собой. Он сильно отклонился в сторону и вышел бы из леса далеко от станции, если бы не гудок. Александр судорожно пытался вспомнить, издают ли гудки современные поезда. Тем временем раздался второй гудок, более длинный. Ориентируясь на звук, он двинулся дальше.
Лес расступился неожиданно, и глазам предстала ошеломляющая картина. Станция Юхнеевичи лежала как на ладони метрах в 200-х от леса. А сама деревня находилась немного в стороне, надёжно укрытая от посторонних глаз плотной полосой ольховых деревьев, растущих вдоль берега ручья. На станции под парами стоял паровоз с вереницей из десятка вагонов, как будто сошедший с экрана старого кино. Весь перрон был заполнен вооруженными людьми в зелёных мундирах. Перед одним из вагонов собралась немногочисленная группа офицеров, чуть в стороне стоял рослый генерал в распахнутой шинели и внимательно наблюдал за происходящим. У соседнего вагона строились солдаты авиадесантной дивизии «Герман Геринг». Один из них неожиданно обернулся и пристально посмотрел в сторону леса. Александр инстинктивно отступил за ближайшее дерево. Ему показалось, что он узнал «радиста».
«Похоже, здесь действительно снимают фильм. Неплохо они меня разыграли», — Александр окинул взглядом платформу, в надежде увидеть телекамеры, осветителей, режиссёра и другие атрибуты киносъёмок. Но, увы, ничего подобного он не заметил. Зато узнал «пастора», который медленно шёл вдоль состава, видимо, в поисках своего подразделения. «Если ты здесь, значит и остальные где-то на платформе», -глаза Александра сузились, превратившись практически в щёлочки, в голове медленно созревал план действий. «Стоп. Если это съёмки, патроны должны быть холостыми, тогда каким образом он убил собаку? А мы сейчас это проверим», — Александр медленно снял с плеча автомат.
— Ты в кого это стрелять собрался, — раздался за спиной насмешливый голос. — Они и так покойники.
Александр вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Там, прислонившись спиной к берёзе, в широких офицерских галифе и сорочке (китель, фуражка и портупея лежали рядом в траве) сидел офицер. В уголке его рта была зажата травинка, а на лице сияла широкая счастливая улыбка.
Какое-то время Александр стоял молча, пытаясь собраться с мыслями:
— Что тут происходит? Куда это они?
— Как куда? Домой.
— А ты?..
— А я вроде как дома. Мне с ними дальше не по пути. Я их привёл. Я их вывел. Счёт закрыт.
— Уверен, что закрыт? Может, ещё найдутся люди, предъявят.
— Пусть предъявят счёт своим палачам, которые их в лютый мороз в Сибирь вывозили и собаками травили, и душу в застенках выворачивали, и массово расстреливали… А вы им награды и почести, и персональные пенсии, и машины, и дачи, и квартиры с высокими потолками, и в школах детям сказки рассказываете. Вы у себя разберитесь, кто был кто… И кто есть кто…
— Так не с кем уже разбираться. Время…
— Неважно. Всё равно, сейчас я в очереди последним стою.
— А этот цирк с общественным транспортом, зачем?
— Это как покаяние, вы должны были их отпустить.
— Ну и как? Отпустили?
— Как видишь. Но не всех. Тех, кто ходил с закатанными рукавами, здесь ещё долго помнить будут…
Александр, кажется, понял о ком речь.
— А я? Почему выбор пал на меня? Это же неспроста?
— Ты оказался не в том месте, не в то время. Так бывает. Да, у меня для тебя ещё одна неприятная новость есть.
— Новость? Какая?
— А ты, падая в подвал, сломал себе шею.
Александр воспринял известие на редкость спокойно. Он давно чувствовал, что что-то не так.
— И что теперь?
— Ничего… Пустота.
— Значит, и мой счёт закрыт, — Александр бросил взгляд на автомат, который он по-прежнему держал в руке, и отбросил его в сторону.
— Подними!
— Не понял.
— Подними. Ещё пригодится. Твой счёт ещё не закрыт. Кое-кто обратно в подвал прорывается. Он тоже покоя хочет, и горе тому, кто встанет у него на пути… Три обоймы патронов и две гранаты. Он напоследок может повеселиться на славу. Ему нужно помешать.
— Почему я?
— Как почему? Твоя очередь. Кто у него на пути оказаться может? Девочки твои да сосед Иван… Поспешай, дружище, поспешай… Будущее от прошлого нужно защищать.

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.1

  1. Сергею Корольчуку
    О прошедшей войне написано много и будет написано ещё больше. К сожалению, тема неисчерпаемая. История человечества — история войн.
    Рассказ «ДОМ» наособицу. Рассказ — напоминание, рассказ — предупреждение, рассказ, в котором удивительным образом сошлось прошлое и настоящее:
    «Прошлое от будущего нужно защищать».
    Спасибо автору за злободневный рассказ!
    Светлана Лось

    1. Светлана, очень признателен Вам за комментарий. В рассказе выражена точка зрения невольных участников тех событий, которым до сих пор слово по каким-то причинам не давали. А они имели на это право.