ВСЮ ЖИЗНЬ. К 75-летию Семена Резника

1.

На днях говорили по телефону (обычный еженедельный перезвон), Семен посетовал: никак не закончит новую книгу. Вот опять переслали статью, напечатанную в толстом московском журнале, в статье суть дела искажена, всё поставлено с ног на голову, надо отозваться, ответить, для того ему и переслали, чтобы ответил, — и так без конца.
Я вспомнил: лет сорок назад, в начале семидесятых, он показал мне какой-то из тогдашних фрагментов его «переписки с друзьями» (так назовет он позже — объединяя в книгу — письменные свидетельства своей борьбы) — ответ «сверху» на возражения Семена в связи с антисемитской статьей, появившейся в официальной или полуофициальной печати. В ответе слышалось не сдерживаемое угрожающее рычание.
«Вот, надо писать ответ на ответ».
«И долго, ты думаешь, может тянуться это дело?»
Семен засмеялся: «Всю жизнь»…

2.

Семен Резник сознавал масштаб борьбы, в которую вступил, вступил добровольно, не понуждаемый особыми обстоятельствами, но ведомый нравственным чувством (мог и пересидеть, перетерпеть, как другие пересиживали, перетерпевали). Масштаб борьбы определялся тем, что велась она не со статьями, не с их авторами, не с фактами действительности, не с общественными явлениями, не даже с общественной системой. Борьба велась — с идеологией. От обстоятельств места и времени не зависящей. И хотя повод для сражений создавали обстоятельства сегодняшние, в основе их лежало, взрывоопасно тлело — всегдашнее. Идеология с незапамятных времен из одной системы в другую эстафетно передаваемая и к каждой системе успешно, по-своему приноровляемая.
«Марксизм-ленинизм, как обанкротившаяся идеология сдавался в архив, — вспоминает Семен Резник начальный период своего продвижения на линию огня. — А созданная с ее помощью система тоталитарной власти наполнялась родственной, но другой идеологией».

3.

Одним из первых плацдармов, где закрепилась и начала энергично утверждать себя эта «другая идеология», стали редакционные кабинеты ЖЗЛ. Семен был ведущим редактором знаменитой биографической серии (единственный «штатный еврей» на шесть этажей издательства «Молодая гвардия») и одним из самых заметных ее авторов. «С русским нацизмом мне довелось столкнуться вплотную. Он ворвался в мою жизнь, резко переломил мою личную и творческую судьбу».
Тут, впрочем, парадокс: переломил — внешне, именно потому, что внутренне, духовно, нравственно Семен переломить себя не дал.
Помню, как-то, беседуя, мы перебирали биографии многих замечательных людей и убедились в итоге, что события, ломавшие, даже разрушавшие привычный и благополучный ход их жизни, отменявшие планы, разметавшие надежды, оказывалось, вели наших героев к тем свершениям, которые стали главными в их судьбе.
Но об этом легко рассуждать теоретически, труднее — на деле пожертвовать привычкой и благополучием ради предполагаемых свершений. И совсем трудно — отказаться от привычки и благополучия, ничего не предполагая и не загадывая, на успех не рассчитывая, переломить свою судьбу, потому только, что не можешь иначе.
«Я пытался плыть против течения… Иллюзий у меня не было… Но это было необходимо для моего внутреннего самочувствия».

4.

В Словаре Даля находим толкование весьма неожиданного (для словаря) речения — беспокойный человек. Оно «означает человека правдивого, но резкого, идущего наперекор неправде и беспокоящего ее покровителей».
Семен Резник был редактором моей книги о Дале, но и после этого не оставил изучение биографии составителя великого Словаря. Годы проницательной исследовательской работы он — беспокойный человек! — посвятил тому, чтобы убедительно доказать, что Владимир Иванович Даль не был автором пресловутой «Записки о ритуальных убийствах» (то есть убийствах евреями христианских детей), что имя Даля прилеплено черносотенцами к «розысканию» (для придания веса) через сорок лет после смерти замечательного ученого и писателя.
Насколько необходимо это исследование, подтверждает тот факт, что еще десятилетия спустя, в 1970-х, «Записка», опять же под именем Даля, была пущена в самиздат, а ныне и вовсе из года в год выбрасывается на книжные прилавки легальными издательствами.
Того более: в нынешней России находятся «полемисты», подчас обремененные важными учеными титулами, которые продолжают доказывать авторство Даля.
Борьба не кончается.
Да и как же иначе.
В рамках короткого срока Польшу посетили с визитом два церковных владыки — Папа Римский и Патриарх Московский. Папа направился в Освенцим, Патриарх — к трехсотлетним мощам младенца Гавриила, «от истых зверей-иудеев восхищенного»…

5.

«С кровавым наветом я столкнулся еще в годы послевоенного детства…» Семен Резник пишет это на первых страницах книги «Растление ненавистью». Книга — о кровавом навете. По обыкновению — тема на всю жизнь.
Тут же, в авторском предисловии, — притча. Поэта спросили, сколько времени писал он стихотворение. Поэт ответил: «Сорок минут»; подумал и прибавил: «И всю предыдущую жизнь».
О кровавом навете Семен всю жизнь думал, читал, собирал материалы. Внимательный ученый, текстолог и историк, доказывал не-авторство В.И.Даля. Чуткий прозаик-психолог написал исторический роман «Хаим-да-Марья». Неутомимый публицист, издал документальную повесть «Убийство Ющинского и дело Бейлиса». Добавим к этому многочисленные очерки, статьи, исследования, часть которых составила упомянутую книгу «Растление ненавистью».
Тут — понимание творчества, творческий метод: подступать к теме с разных сторон, в разных жанрах, рассматривать ее на разных уровнях, меняя объективы. И — не отступаться от нее.
О деле Бейлися он сказал недавно: «Нынешней осенью сто лет суда над Бейлисом. Наши «друзья», национал-патриоты, такого юбилея не пропустят. Будет много работы».

6.

Семен Резник не писал жалоб в инстанции: писатель, он писал статьи, рецензии, пародии, памфлеты, открытые письма, направлял их, как автор-профессионал, в разные органы печати, от «Литературной газеты» до «Коммуниста», но ни одна строка из всего им написанного в борьбе с «другой идеологией» не была опубликована.
«Я не был наивным Дон-Кихотом и отчетливо понимал, что шансы на появление в печати хотя бы одного из этих материалов близки к абсолютному нулю, — оглядывается Семен на мучительно трудную пору своей жизни. — Однако протестовать против безумия антисемитизма стало моей внутренней потребностью. К тому же я помнил девиз героя моей первой книги, великого ученого Н.И.Вавилова: Сделай всё, что зависит от тебя…»

7.

Книга Семена Резника о Николае Ивановиче Вавилове стоит в ряду лучших книг ЖЗЛ, успевших увидеть свет в недолгий период «оттепели» шестидесятых годов, сильно переменивший лицо биографической серии. Таких, как «Лунин» Н.Эйдельмана, «Чаадаев» А.Лебедева, «Лев Толстой» В.Шкловского, «Резерфорд» Д.Данина.
Звезда убитого в сталинском застенке ученого формально была возвращена на небосклон российской науки, но ее требовалось еще освоить, исследовать — открыть заново, если угодно. Семен Резник предпринял поистине гигантский труд, в котором сложные архивные разыскания соседствовали с ‘вычислением» очевидцев и подчас нелегкими беседами с ними, долгие путешествия по библиотечным полкам — с посещением мест (куда пустили, конечно), свазанных с биографией героя, проницательные размышления над каждым добытым фактом — с глубокими биологическими штудиями.
Работа над книгой наталкивалась на множество препятствий, — едва ли не труднейшим было характерное дла тоталитарных режимов нежелание делать тайную историю явной, что в данном случае сомкнулось с начавшей в ту пору набирать обороты идеологической реакцией и, соответственно, приостановлением процесса десталинизации. Сдача книги в печать совпала по времени с вводом советских войск в Чехословакию. «Из Кремля тянуло не то что холодом, а трескучим морозом», — вспоминает Семен свое ощущение времени. Книга, восстановившая, по существу — открывшая миллионам читателей жизнь, судьбу, труды великого ученого, была признана «идеологически вредной». Над ней нависла угроза запрета.
Помню, «Николай Вавилов» был уже напечатан, — вдруг сигнальный экземпляр затребовали в какие-то непостижимо высокие «верхи», пополз слух, что тираж пустят под нож. Семен позвонил в Книготорг, чтобы выяснить, не успела ли книга появиться где-нибудь в продаже: случалось, типография для выполнения плана после подписания сигнального экземпляря «в свет» сразу же отгружала небольшую часть тиража в торговые точки. Так произошло и на этот раз. Но в связи с начатым против книги «делом» выпорхнувшие экземпляры «вредной» книги были заброшены в самую далекую и глухую провинцию — в Туву. Семен связался с Кызылом и выкупил несколько десятков экземпляров: доказательство, что книга — была.
А остальной тираж, запертый в опечатанной комнате, еще долго ждал решения своей участи. В конечном счете «смертный приговор» заменили «выдиркой»: из готовой книги устранили ряд неугодных страниц. После чего выпустили ее с опозданием на год, но под первоначальным серийным номером и с прежней датой издания (всё та же привычка упрятывать тайную историю под покровом явной).
Экземпляр из «кызыльских» — без «выдирки», — подаренный мне автором, оказался раритетом.

8.

Следуя наказу любимого своего героя, Семен Резник делал всё, что от него зависело.
«…И тут действительно вставала глухая стена. Железобетонная, но обложенная ватой. И оттого особенно непроницаемая, гасящая всякий звук».
Конечно, вата. И — ни звука. Всё, что писал Семен, всё, что считал он своим долгом прокричать читателям, людям, обществу, гасилось за стенами редакционных, партийных, союзписательских кабинетов. Ничего из «переписки с друзьями», составившей потом объемистую книгу в советской России опубликовано не было. Но; вата — ватой, а стена — железобетонная: отражала удары.
Вот, к примеру. Из рецензии на представленную в издательство рукопись романа «Хаим-да-Марья» (уточняю: не на книгу — на рукопись, которой такие рецензии и преграждали появление в свет): «огульное обвинение русского народа в предвзятом и враждебном отношении к евреям», :автор, «поставивший себе целью разоблачить и опозорить не только российские порядки, но и самые характеры и нравственность русских людей», «впечатление осмеивания русских» и т.п. В условиях всё более очевидного порабощения национал-патриотизмом не только идеологической жизни, но и ведущих позиций культурной и общественной жизни, подобные формулировки выходили за пределы оценки текста, оборачивались созданием репутации, того более — обвинением.
Позже, поведав о мытарствах «Хаима-да-Марьи», Семен завершит сюжет:
«Для меня было важно довести эксперимент до конца, то есть убедиться, что и в жанре исторического романа, позволяющем «опрокинуть» проблему надвигающегося фашизма в «проклятое» прошлое, передо мною воздвигнута глухая стена…
Пока рукопись совершала свое неторопливое хождение по редакциям, я написал исторический роман «Кровавая карусель» — на материале Кишиневского погрома 1903 года, вспыхнувшего тоже на почве кровавого навета. Закончив роман, я понял, что посылать рукопись просто некуда. Путь был пройден до конца, оставалось собирать чемоданы».

9.

Книги, какие возможно, он отослал заранее. Главная забота была — тайными путями переправить свой архив. О вещах не беспокоились: брали основное, что можно было уложить в несколько, по числу рук, чемоданов. Остальное, в том числе и мебель, роздали родным, друзьям. Когда через несколько часов после отлета самолета, я вошел в пустую квартиру, я увидел оставленный на диване костюм Семена, в котором он ходил последние годы. Так и уехал: сбросил старый костюм, надел новый, купленный к отъезду, взял чемодан — и пошел…

10.

Люблю написанные Семеном книги об ученых. Кроме того, что это всегда обильно собранный, глубоко изученный и увлекательно воплощенный в слове материал, . биографические повествования Семена Резника озарены изнутри как бы заполняющим их ясным светом мысли и чувства. осознанной верой автора в добрую силу разума и разумную силу добра.
Обдумывая жизнь и деяния замечательных людей, избранных им своими героями, их научную и общественную позицию, их духовную и душевную работу, постоянные поиски ими истины, ставшие смыслом и содержанием жизни, Семен совершал путь восхождения, позволивший ему с большей высоты, шире оглядывать поле своих трудов, глубже проникать в суть событий, явлений, деяний, умственных построений.
Непременно хочу вспомнить здесь принадлежащую его перу совершенно необычную книгу о Илье Ильиче Мечникове. Вся книга, от первых до последних страниц, построена вокруг единственной беседы Мечникова с Львом Николаевичем Толстым. От диалога, в котором оба великих собеседника по-своему как бы подводят итоги жизни, расходится кругами биография героя, личная, творческая, духовная. Положения этой беседы, которая была и взаимотяготением, взаимоприятием и вместе взаимоотталкиванием, полемикой, где непросто найти точки согласия, прямо или опосредованно сопрягаются со всей жизнью ученого, его развитием, его движением на путях поисков истины, так же как подготовлены и напряженными духовными исканиями Толстого.
Не может быть, чтобы, работая над такой книгой, автор оставался в стороне, на обочине событий, «над схваткой», чтобы всё, что обдумывал, претворял в слово, сам не прожил, не пережил, в себя не вобрал, опять же прямо или опосредованно, не взял бы в основание своей жизни и трудов.

11.

У Толстого есть образ — человек стоит, выпрямившись во весь рост, на тендере паровоза. Он видит, что поезд идет под откос, кричит, но пассажиры в вагонах заняты своими делами — спят, беседуют, ужинают, пьют вино, играют в карты…
Когдя Семен Резник перебрался на Запад, многие полагали,. что он успокоится. Оглядится, обживется, «устроит свою жизнь»: приобретет большой письменный стол и засядет писать биографические повествования и исторические романы, — есть ли что, более желанное душе писателя!..
Но Семен из числа стоящих на тендере. Он не за покоем на «прекрасный» Запад подался, не бежал от непокоя, — «меня вытолкали из страны вместе с рукописями объемом в две тысячи страниц».
Еще не огляделся, не обжился, не устроился за океаном — уже в борьбе.
Счастье новой жизни — не просторный письменный стол, не удобное рабочее кресло. Счастье — говорить с незавязанным ртом, говорить и быть услышанным. (Скоро миллионы людей узнали его голос и акустически: Семен долгие годы был ведущим сотрудником «Голоса Америки».)
В Штатах Семен Резник не только публиковал наработанное в России, которое (к его сожалению), по мере бурно нараставшей нацификации страны не то что не устаревало, но становилось всё более злободневным. «С того берега» он внимательно следит за всем, что происходит в мире, безумно склоняющемся к потаканию национализму, антисемитизму, воинствующему экстремизму, читает (как успевает только?) десятки книг, публицистических и научных статей, просматривает пуды периодики — и не оставляет без ответа ничего, что, по его мнению, требует разоблачения, обличения.
«Мне снова пришлось взяться за перо», — рассказывает Семен о первые же месяцах своей новой жизни.
Примечательно, что уже одно из первых его печатных выступлений за рубежом направлено не против прежних, российских «друзей», а против американских «теоретиков» и пропагандистов советизма, антиизраилизма, отрицателей Холокоста. Об этом он подробно рассказывает в интересном и поучительном очерке «Красно-коричневые в Америке».
Если необходимо, Семен Резник вступает в бой не только на печатных полосах, но выходит на поле поединка лицом к лицу.
Когда, по милости американских просоветчиков и доброхотов, в США была прислана делегация «советских писателей», сплошь составленная из литературных деятелей активного национал-патриотического направления, в частности авторов известного обращения, в котором начавшиеся было в ту пору демократические преобразования в России объявлялись «еврейским заговором», Семен встретил гостей до сих пор не забытой ими статьей «Десант советских нацистов в Вашингтоне» и стал однин из самых неприятных для прибывших «друзей», хорошо осведомленным интервьюером. Энергия Семена Резника, публициста и гражданина, его убежденность сорвали маршевую прогулку «делегации».
Одна из многих статей, которыми «друзья» на протяжении лет почтили Семена, озаглавлена решительно, без обиняков:»Сам себе веревку намыливает».
Как не вспомнить слова поэта: «Мы слышим звуки одобренья не в сладком рокоте хвалы, а в диких криках озлобленья».

12.

Не хочу сопоставлять, сравнивать написанное Семеном Резником, но, без сомнения, один из капитальнейших, итоговых, его трудов — книга «ВМЕСТЕ ИЛИ ВРОЗЬ. Судьба евреев в России», тотчас по выходу в свет завоевавшая широкую известность.
На титульном листе подзаголовок — «Заметки на полях дилогии А.И.Солженицына». Но этот подзаголовок передает скорее повод создания книги (точнее даже — импульс, побудивший автора к работе над ней), нежели в полном объеме ее содержание. Книга — не спор с Солженицыным, не уточнение или опровержение приводимых им данных, не оценки его суждений, хотя в книге Семена Резника, конечно же, и спор, и уточнение, и опровержение, и оценки. И то, и другое, и третье глубоко обдумано и очень интересно, но, замышляя свою книгу, Семен Резник выходит далеко за пространственные пределы обычной полемики. У книги иной масштаб, иная суть, иная — конструктивная — направленность. Полемика с Солженицыным, убеждающая тем, что основывается на документах-первоисточниках, достоверных свидетельствах современников, на специальных трудах историков, уступает главное место в книге Семена Резника заново написанной, научно обоснованной истории российского еврейства. И того более. «Вместе или врозь» — это выразительными чертами написанная история России и отраженная в ней и ее отражающая история жизни и судьбы российских евреев.
У Ю.М.Лотмана находим: «История, отраженная в одном человеке, в его быте, жизни, жесте, изоморфна истории человечества. Они отражаются друг в друге и познаются друг через друга». Не знаю, когда эта мысль была зафиксирована впервые, но на практике, в нашей литературной работе, она уже десятилетия назад была ведущей при создании книг о замечательных людях, книг, над которыми мы трудились в надежде повернуть на новые пути отечественный биографический жанр. Эту мысль можно с полным правом отнести и к истории народа. Вот с таким широким и проницательным взглядом, представляется мне, и работал Семен Резник над книгой «Вместе или врозь».

13.

Видимся теперь редко.
Когда Семен навестил меня, поехали в Марбург. Мемориальная доска у входа в университет сообщает, что здесь учился Ломоносов. Три стихотворных строки по-русски:

Везде исследуйте всечасно
Что есть велико и прекрасно,
Чего еще не видел свет.

На отдаленной Гиссельбергской улице мемориальной доской помечен дом N 15, где в студенческие годы жил Борис Пастернак. На доске — слова из «Охранной грамоты»: «Прощай, философия…»
Взобрались на вершину горы, к средневековому замку («рыцарское гнездо», по слову Пастернака). По склонам горы сбегали улочки старого города.

Плыла черепица, и полдень смотрел,
Не смаргивая, на кровли…

Вдруг набежала туча, совершенно такая, какой ей положено быть по канонам классической русской литературы — лиловая. Пролился быстрый и шумный летний дождь. Мы стояли на площадке перед замком и смотрели на раскинувшийся внизу город. Неожиданно на небе, еще лилово-сером, но уже подсвеченном выглянувшим солнцем, появились радуги, сразу две, пересекающие одна другую, — яркие в каждом цвете спектра, огромные полукружия через всё небо. Это было велико и прекрасно и, наверно, равно привлекло бы пытливый ум Ломоносова и поэтическое воображение Пастернака.
Семен сказал:
— Неужели люди в России начнут когда-нибудь интересоваться литературой и историей по-настояшему, без суеты и «политики»?..
Я подумал: «Нам до этого не дожить, но как значимо, что именно ты замечтался об этом…»

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.1