Стихотворения

***

Икринки во враждебном океане,

летящие по ветру семена,

пронзённое бессмертием сознанье,

в который раз воскресшая весна,

следы идей, блуждающих в эфире,

тот образ, что всегда неуловим,

и лёгкие прикосновенья к лире –

меня волнуют бытием своим.

* * *

Рождаются стихи в ночной тиши,

из полусна выпрыгивают строчки.

Вставай, бери бумагу и пиши –

от первой буквы до последней точки.

 

В ночи прекрасны юные стихи –

в них все слова сверкают, как каменья,

и образы стремительны, легки,

и нет в их непреложности сомненья.

 

Но что же это? – утром блеск потух

и мишура обманная слетела.

Роль Музы вновь сыграл лукавый дух,

и чувство не смогло облечься в тело.

 

Ты смотришь, как стихи стучатся в мир,

они как фея в облике сиротки.

Так альпинист взирает на Памир,

так ювелир глядит на самородки.

 

МОЯ ЗВЕЗДА

 Седьмого месяца числа седьмого

в закатный час я в муках родилась,

и мне была дарована основа,

и где-то высоко звезда зажглась.

 

И вот который год переплетаю

я нить основы с линией судьбы

и жизни бесконечность коротаю,

как зимний вечер в сумерках избы.

 

Узор мой не закончен и покуда

на вид небрежен он и некрасив.

Звезда моя не упадет, как чудо,

но, может быть, прочертит свой курсив.

 

ОСВЕНЦИМ

От прогресса века – смрад.

До человека – ад.

Ток бесперебойный – в печь.

Мигом, скот убойный, лечь!

Длился бесконечно миг

и застыл навечно крик.

Сделали из тверди ров.

К милосердной смерти – зов.

Жизни – лишь проклятья вслед.

Все ее понятья – бред.

Брошена младенцем в ночь,

я твоя, Освенцим, дочь.

 

 РЕКА КАВКАЗА

Река танцует, и поет,

и крутит валуны,

и никогда не устаёт

бежать на зов весны.

 

В объятья Терека спешит,

не выметая сор,

и страстный зов ее души

летит к вершинам гор.

 

Ей дал в приданое ледник

её отец Эльбрус,

и тот, кто к ней в пути приник, –

её запомнит вкус.

 

***

«Я мыслю, следовательно, существую»

                                                                                  Декарт

Я есть, я мыслю – значит, я

сейчас частица бытия,

сейчас, пока дыханье в теле

и дух одеждами пленён…

Но кто же я на самом деле,

и где же я в конце времён,

в конце исчерпанной Вселенной

найду иное бытиё,

в какой сосуд, сосуд нетленный

войдёт сознание моё?..

Иль за пределами Творенья

я стану вспышкой озаренья?

 

У ПЯТИ УГЛОВ

 В стенах пятиугольной колыбели

я четверть века провела, как день.

Воспоминанья стаей налетели,

когда я вновь пришла под эту сень –

 

в гнездо доисторических названий,

к потомкам разночинных бесенят,

где всё потрясено до оснований

и стёкла зачарованно звенят,

 

и где, как динозавры с шуткой пьяной,

когда на них шальной находит стих,

Кузнечный с Колокольной и Стремянной,

как встарь, соображают на троих.

 

И так они уж два столетья кряду

выходят на Владимирский, дивясь,

и мат по их немытому наряду

базарную выписывает вязь…

 

А тут, в саду вблизи Звенигородской,

как раз напротив старого кино,

ко мне посыльным участи сиротской

явился май, растаявший давно,

 

и высветилось тайное наследство,

как негатив проявленного зла:

вот здесь в толпе моё исчезло детство,

когда убита школьница была.

 

За жизнь её не дали б и копейку,

и лопнули софизмы всех систем,

когда она присела на скамейку,

проигранную в карты перед тем…

 

Брела я по щербатым тротуарам

и погружалась в странный полусон,

и каждый встречный был знакомцем старым,

но проходил как посторонний он.

 

И все дома мне окнами мигали,

как будто заключали мы пари,

а тени у парадных настигали

и прятались опять за фонари.

 

Воспоминанья стаей налетели,

когда я вновь пришла под эту сень.

В стенах пятиугольной колыбели

я четверть века провела, как день.

 

НЕОЖИДАННЫЙ ПАРИЖ

«Ты только больше не болей!

Что хочешь ты на юбилей?»

Моя сестра меня спросила.

(Хочу попасть на край Земли

и чтоб меня там не нашли! –

Чуть было я не огласила).

 

Сказала я: «Хочу в Париж!» —

так как обычно говоришь

банальнейшую эту шутку.

Ведь знаю правила игры…

Но слышу я слова сестры:

«Ты дай подумать мне минутку…

 

В Париж? Ну что же, поезжай

и собери там урожай

всех впечатлений самых ярких».

И вскоре я, как в страшном сне,

пересекла рубеж – и мне

предстал Париж видений жарких.

 

Не узнавала я Монмартр:

то был какой-то Конго-арт. –

Я не ждала подобной встречи.

и что богема Монпарнас

давно уж предпочла, у нас

об этом не было и речи.

 

Да, это был немалый шок

и поучительный урок:

каков наш век, такие лица.

В Париж хотела в юбилей?

Так ни о чем и не жалей!

Иль нужно тут же застрелиться.

 

Париж увидев – умереть.

В огне любви своей сгореть,

поджечь собой Мулен Монмартра —

всё, что осталось с тех времен,

когда рождался импресьон,

стихи Рембо и пьесы Сартра.

 

О неожиданный Париж,

ты словно в пламени горишь,

в холодном пламени печали.

И всё равно прекрасен ты,

как завершение мечты,

её конец в её начале.

 

***

Увы, не Болдинская осень,

а лишь в Тюрингии весна.

Но сколько раньше было вёсен,

когда казалось, что  от сна

должна вот-вот я пробудиться

и что-то главное спасти,

в жилую комнату традиций

багаж свой собственный внести…

 

И вот теперь, в глуши немецкой,

в чужой и чуждой мне стране,

пришли надежда с верой детской

и вдохновение ко мне.

 

ШВЕЙЦЕР

Габонский  доктор и мыслитель,

миссионер, и органист,

и Высшей воли исполнитель,

чей путь и прям был, и тернист,

 

он образ Божий, ecce Homo,

осуществившийся вполне.

Усталый путник, вновь он дома,

но свет далекий виден мне.

 

***

О время, что проглочено

коварной суетою!

Иду я по обочине

с котомкою пустою.

 

Но мысль моя отточена

несбывшейся мечтою,

вопрос, как червоточина:

кто я и что я стою?

 

Пусть истина в молчании,

но слышу я звучание

Божественного Слова:

 

ответ, где нет отчаянья

и нет в нем окончания –

лишь новая основа.

 

МЕМОРИАЛ НАД РЕЙНОМ «МААЛОТ»

   Грете Ионкис

 Над Рейном, у подножия  Собора,

где римской был колонии форпост,

как мирный знак космического спора,

здесь прямо в вечность переброшен мост.

 

Постойте тут, не проходите мимо!

Ведь каждый миг поставлен на учёт.

И клоун должен снять остатки грима –

за смех и слёзы здесь предъявлен счет.

 

Хотя бы на мгновенье тут замрите –

ведь в мир содомский возвратился Лот.

Звучат здесь на торжественном иврите

Духовные Ступени – Маалот.

 

Звучат высокой нотой Восхожденья

библейские псалмы Небесных Сил.

Всевышний дал им новое рожденье –

и архитектор зримо воплотил.

 

Прочерчен выразительно и просто

периметром над пламенем свечей

весь путь от райских кущ до Холокоста –

лишь волны и дорога до печей.

 

А в печь ступени выше, выше, выше.

Душа взошла – и ринулась в полет.

И барабанщик маленький на крыше

опять тревогу палочками бьет.

 

***

Спасибо, Господи, Тебе,

за всё, что есть в моей судьбе,

и за исход летальный;

за страшный наш двадцатый век,

который вынес человек, —

и новый, виртуальный.

 

За всё Тебя благодарю,

любовь свою Тебе дарю –

ответный дар бесценный.

Дойдет же эхо этих слов

до сердцевины, до основ,

до всех концов Вселенной!

 

ГАМЕЛЬН

Красив старинный Гамельн, как картинка,

фахверковыми яркими домами

и тайной своей мрачной знаменит.

В день роковой, в большой церковный праздник,

покинули все дети этот город –

их музыка сманила, как магнит.

 

И семь столетий помнят горожане,

как люди обманули Крысолова

и как он им жестоко отомстил.

Разыгрывают красочное действо

из года в год – чтоб лучше шла торговля

иль потому что плакать нет уж сил.

 

В соседнем Гильдесхайме символ – роза,

она нанесена на мостовую,

дойти до цели можно по цветам.

А в Гамельне иной избрали символ –

шагают прямо по крысиным спинам,

и это кажется нормальным там.

 

ВЫСОКИЕ  СЛОВА

В судьбе – последняя глава

и в поднебесье – счастья птица,

но вновь душа моя стремится

найти высокие слова,

 

очистить смысл от шелухи

и до отпущенного срока —

пройти от устья до истока,

увидеть все свои грехи.

 

На гребне моды пошлый бред,

гримасы самовыраженья,

кошмар онлайн и отраженья

реальности, которой нет.

 

Но есть высокие слова,

и в них надежды обретенье,

культуры новое прочтенье –

и только в них душа жива.

 

***

Когда погружаюсь в стихию стиха,

как будто проносятся мимо века.

Слова бормочу я, мир новый творя,

свободный от смерти и календаря.

 

В стихии, где действует магия слов,

я вновь собираю чудесный улов.

Из хаоса космос рождается вдруг,

вбирая в себя и восторг, и испуг.

 

Как будто я в космосе этом одна –

словами пьяна я, стихами больна.

Над бездной парю и стихи бормочу. –

Словами насытившись, снова молчу.

 

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.1