Шолохов — Бродский: несовместимое совмещаемо?

Беседа с культурологом по поводу двух юбиляров

24 мая 2015 года — уникальная по совпадению дата: именно в этот день 75 лет назад родился Иосиф Бродский и именно в этот день исполнилось 110 лет Михаилу Шолохову. Понятно, что это одни из тех редких людей, которые не нуждаются в представлении. Потому что это — ЛИЧНОСТИ.

— Конечно, такое совпадение дат — всего лишь совпадение, не более, но при известной доле фантазии запросто можно поверить и в мистику: оба — нобелевские лауреаты (и оба — по литературе!), оба — россияне, и даже родились в день, который отмечается сегодня как День славянской письменности! Вы, Сергей Владимирович, никакой мистики здесь не видите? — спрашиваю моего давнего друга, соавтора книги «И рассказать бы Гоголю…», выпущенной в конце 2014 года канадским издательством Altaspera Publishing, культуролога Сергея Коновалова.

— Знаете, что говорил Ницше? «Мистика возникает тогда, когда спариваются скепсис и томление».

— Насчёт скепсиса — понимаю и принимаю (сам не любитель ничем не подтверждённых утверждений), но при чём тут томление?

— Понятие «томление» имеет очень широкий диапазон толкований  и массу синонимов.

— «Давно сердечное томленье теснило ей младую грудь…».

— Это уже Пушкин, а не названные вами юбиляры!

— Кстати, известно как относился к Александру Сергеевичу Шолохов.  А Бродский?

— «...И тишина.

И более ни слова.

И эхо.

Да еще усталость.

…Свои стихи

доканчивая кровью,

они на землю глухо опускались.

Потом глядели медленно

и нежно.

Им было дико, холодно

и странно.

Над ними наклонялись безнадежно

седые доктора и секунданты.

Над ними звезды, вздрагивая,

пели,

над ними останавливались

ветры…

 

Пустой бульвар.

И пение метели.

Пустой бульвар.

И памятник поэту.

Пустой бульвар.

И пение метели.

И голова

опущена устало.

 

…В такую ночь

ворочаться в постели

приятней,

чем стоять

на пьедесталах. –

Стиотворение так и называется — «Памятник Пушкину». Самый исчерпывающий ответ на ваш, Алексей Николаевич, вопрос.

— «Ворочаться в постели приятней, чем стоять на пьедесталах». Это даже не вывод. Напрашивается на ИСТИНУ!

— Я думаю, что Бродского вообще излишне усложняют.  Этот шлейф тянется с того печального и сегодня подробного описанного судилища над ним в марте 1964 года.

А может, это усложнение оттого, что он постоянно мешал и мешает.  Мешает жить так, как живется, как мы привыкли жить. Уж сколько раз заявлялось, что Бродский — человек для России ЧУЖОЙ. Чужой своими зачастую совершенно непонятными для нас противоречиями и своей  непонятной опять же для нас отстранённостью. Обещавший прийти умирать на Васильевский остров — а скончался в Нью-Йорке (кстати, в январе следующего года — тридцать лет со дня кончины). Защищавшийся стихами от реальной жизни и от своей ностальгии по Родине — и в то же время так и не ставший антисоветчиком (хотя, казалось бы, уж у кого-кого, а у него есть серьёзный и понятый повод обижаться на Советскую власть). Прочитал на днях в «Независимой газете»: «Почему же он выше нас, откуда это следует?» — и ответ: «Он был в стороне от нас — это точно… И поэзия его — это все выхолощено, искусственно и далеко…».

— Давайте поговорим о другом юбиляре — о Шолохове и «его» Пушкине. Я понимаю, что о поразительном нравственном, философском, даже эмоциональном совпадении замыслов «Капитанской дочки» и «Тихого Дона» написаны десятки, если не сотни научных трудов, но в чём, Сергей Владимирович, здесь самая, как бы это сказать, соль, фабула, квинтэссенция?

— Думаю, что в единодушии мнения и Пушкина и Шолохова о взаимном влиянии человека на историю и истории на человека. И тот, и  другой показали нам весь ужас бунта, революции. В такие тяжелые времена жизнь помогает отличить хороших людей от «негодяев». Опять же четко видна авторская позиция обоих писателей. Они считают любые восстания бессмысленным кровопролитием.

— То есть, бунтарство как бессмысленность? С этим соглашался и Бродский: 

— Когда он входит, все они встают.
Одни — по службе, прочие — от счастья.
Движением ладони от запястья
он возвращает вечеру уют.
Он пьет свой кофе — лучший, чем тогда,
и ест рогалик, примостившись в кресле,
столь вкусный, что и мертвые "о да!"
воскликнули бы, если бы воскресли.

(«Одному тирану», 1992 год)

 

Поэтому вопрос, который хочу сейчас задать, может показаться и абсурдным, и нелепым, но, собственно, ради него весь сегодняшний разговор и затевался: можно ли говорить о совместимости творческих позиций (или даже взглядов) Шолохова и Бродского? Повторяю: ТВОРЧЕСКИХ,  не житейских!

— Уточнение весьма своевременное. Говорить о житейских совместимостях донского казака и питерского еврея — это что-то из области даже не фантастики — анекдотов. А с другой стороны, разве творческие взгляды формируются в отрыве от той среды, где ты родился, крестился, женился и так далее? Хотя согласен: социумы Шолохова и Бродского сравнивать даже не приходится. Что касается творчества… Скажу банальность, но она многое объясняет: ЛИЧНОСТИ ВСЕГДА ОДИНОКИ (это, кстати, к вашему вышеозвученному посылу о постоянном и всеобщем «мешании» Бродского). Личностям чужды указания и постановления. Им чужда СУЕТА.

— Могу поспорить. Шолохов, несмотря на всё его духовное свободолюбие, был «верным сыном» КПСС.  Даже, по-моему, членом её Центрального Комитета.

— Член это не всегда апологет. Да, он подчинялся правилам игры. Но подчиняться с радостью, испытывая что-то сродни мазохистскому удовольствию, и подчиняться, стиснув зубы — это, согласитесь, две большие разницы…

— Что «большие» не соглашусь, хотя это, конечно, не одно и то же. Я понял, что вы, Сергей Владимирович, имели в виду: историю с шолоховским изложением в «Тихом Доне» подтёлковского восстания…

— Это только один из характерных примеров. Да, Шолохов был лукавым человеком (казак!), но дело своё, как говорится, знал туго. И свою миссию в советской литературе не переоценивал.

— Зато Бродский никаких духовных (или душевных?) условностей не испытывал. Всю жизнь был сам по себе.

— Бродскому было чуждо лукавство, чем мастерски владел Шолохов. Именно поэтому он никогда бы не вписался на в один писательский союз, ни в одно писательское сообщество. Друзья среди литераторов у него были, да! Например, тот же Евгений Рейн. Но чувство коллективизма — это явно не про Бродского!

— А членство в так называаемом группкоме переводчиков  при Ленинградском отделении Союза писателей СССР?

— Всего лишь тактический ход, позволивший Бродскому избегать новых обвинений в тунеядстве. И не более того!

Кстати, вспомнил вот какие интересные факты, которые можно расценить как нечто общее между Шолоховым и Бродским. Первое: образование. У Шолохова — четыре класса гимпазии. То есть, по сути, неуч. Бродский — семь полных классов, далее — работал фрезеровщиком, помошником прозектора в морге, истпником матросом маяка, разнорабочим у геологов. То есть, всё тот же неуч — но! И Шолохов, и Бродский если не всю жизнь, тот период  активного творчества, усиленно занимались САМОобразованием!

Второе. На Шолохова было сфабриковано дело в НКВД. Чудом избежал ареста (предупредил знакомый чекист): не заходя домой, где его уже ЖДАЛИ, рванул в Москву, к Сталину — и таким образом спасся. Бродский:  29 ноября 1963 года в газете «Вечерний Ленинград» появилась статья «Окололитературный трутень», подписанная Я. Лернером, М. Медведевым и А. Иониным. То есть, по сути, тот же донос. С этой статьи «заварилась каша»: суд, приговор — пять лет ссылки, в 1972-м — выгнали из страны.

— И резюме: ни к какому конкретному понятному выводу мы в нашей сегодняшней беседе не пришли. Но это тоже результат. Спасибо, Сергей Владимирович, за, как всегда, интересную и, как всегда, очень спорную по мнениям беседу! 

 

 

 

 

 

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.1