Счастье моё в том углу у терраски (миниатюра)

Недавно  случайно зашёл на мою родную улицу, где родился и жил первые двадцать лет. Какие здесь были сады, сколько цветов высаживалось в здешних уютных палисадниках, и как ошалело-одурманивающе пахла в тех палисадниках сирень! Улица давно расселена, жители получили квартиры в безлико-стандартных бетонных «коробках» нового микрорайона, но здешние, большей частью, бревенчатые дома городские власти почему-то не сносят, и их разваливающийся, гниющий вид вызывает одновременно жалость и гнетущую тяжесть на душе. Было время — жили люди, звучали голоса, раздавался смех и весёлые детские крики, и всё было хотя и скромно, без излишеств, как и бывает всегда в обычных — рядовых рабочих посёлках, но чинно, чисто и аккуратно, как и должно быть у  ж и в у щ и х  людей. Нет, я не увидел в сегодняшних оконных провалах, чем-то напоминающих распахнутые в последнем немом крике беззубые старческие рты, а в ржавых ошмётках осыпающихся крышах —  укора оставивших их людям, но именно это гнетущее чувство не оставляло ни на секунду.

Свернув в проулок, я наткнулся взглядом на оставшийся от дома остов  с торчащими в небо половыми досками и разваливающимися стенами, и вспомнил: да, здесь жил Сашка-Мордвин! А вот здесь, наискось от вишни, закрытая от глаз пышным кустом сирени, стояла уютная деревянная терраска (сейчас от неё остались лишь два железных столба да изломанный кусок жести с крыши). А вот здесь, в углу, я когда-то (было мне лет пять, не больше) зарыл своё «счастье».

Была у нас в детстве такая незамысловатая игра: в укромном месте и втайне от людей выкапывалась неглубокая ямка, дно ее выкладывалось какой-нибудь цветной бумажкой (чаще всего фантиком от конфеты), а сверху, для защиты, на эту бумажку накладывался осколок стекла (как правило, от битых бутылок). После чего ямка аккуратно присыпалась землёй – и таким образом ты становился владельцем и хранителем своей персональной тайны, своего персонального «счастья». По правилам игры, место это необходимо было тщательно скрывать от посторонних глаз, а самому время от времени наведываться туда, осторожно расчищать землю и проверять: здесь ли оно, твоё «счастье», цело ли и невредимо, никуда не исчезло?

Детская наивность? Конечно. Но детство и юность всегда   ч е с т н е е  зрелости и старости, потому что не преемлют лукавства и компромиссов. Честнее, хотя бы потому, что в эту пору быть самим собой легче: не так давит груз вопросов, на которые знаешь ответы и этих ответов боишься, потому что они не приносят радости.

И ещё помню: однажды, когда я в очередной раз копался там, в углу, из-за вишни неожиданно вышел дядя Петя, Сашкин отец. Я всегда пугался его лица: безбрового, с растёкшимся по щекам носом и с рваными, багровыми, исполосовавшими лицо и череп, рубцами. Кроме того, дядя Петя был лысым как коленка, и лысина была тоже сплошь багрово-синюшного цвета, что лишь усугубляло эту ужасную картину.

Столкнувшись буквально нос к носу, мы несколько мгновений молча смотрели друг на друга.

— Ты чего, Лёнь? — растерянно спросил дядя Петя.

— Ничего, — пожал я плечами. — Просто так.

— Прячешь, что ли, чего? — догадался он.

Я отчаянно замотал головой: нет-нет-нет-нет! На глаза от какого-то совершенно непонятного стыда (а может, от этой неожиданной встречи) навернулись слёзы, дядя Петя это, конечно, увидел и растерялся теперь уже окончательно.

— Ну-ну-ну.., — успокаивающе произнёс он и погладил меня по голове. Ладонь его была широкой, как лопата, тёплой и шершавой. Я не удержался и разревелся во весь голос.

— Ну-ну-ну… Ты чего, Лёнь… Не надо, — бормотал он и гладил меня этой свой ладонью-лопатой, гладил, гладил, гладил…

А ещё я помню, как его хоронили (было это в  девяносто пятом). Я уже учился на третьем курсе в Москве, здесь, дома, бывал наездами, и  на похороны попал случайно, прямо с электрички. Помню, что стояла поздняя осень, шёл противный, мелкий, напополам со снегом, холодный дождь, народ прятался под зонты и почему-то оглушительно громко орали кладбищенские галки… Помню поминки, которые устроили здесь, в этом доме. Я сидел прямо напротив стены, на которой висела большая фотография бравого, молодцевато подбоченившегося сержанта-танкиста на фоне какого-то замка. Сашка перехватил мой взгляд, пояснил: это батя в Восточной Пруссии. Как раз там его танк и подбили, там он так безобразно и обгорел…

А может быть, и сейчас вон там, в углу, присыпанное теперь уже слежавшейся за эти долгие годы землей, сохранилось оно, моё счастье? Лежит себе, полёживает и ждёт, когда я , наконец, приду, отрою и возьму с собой. Может, действительно отрыть? Только нагнуться, только пошевелить землю – ведь я точно знаю место, я его почему-то очень хорошо запомнил! Там должен лежать фантик из-под «Мишки на Севере». По тем давним временам это были дорогие конфеты, покупались по большим праздникам и раздавались как подарки…

Да, мы, люди, странные существа! Бывает, что ищем своё счастье всю жизнь и не понимаем, не хотим понять, что оно вот, рядом, под ногами! Только подними его и… А что «и»? Что дальше-то?

Я ещё немного постоял у разбитого штакетника, бросил на заветный угол прощальный взгляд и не спеша пошёл дальше, туда, где с улицы был выход на новый, огромный, всегда бестолково-шумный проспект, тесно заставленный новыми, сверкающими стеклом и пластиком, и поражающими, и одновременно, пугающими своими огромнейшими размерами совершенно бездушными многоэтажками, около которых никто и никогда не спрячет своего пусть скромного, но от этого не менее дорогого персонального счастья…

 

 

 

 

 

 

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.