Сами мы советские. Глава из “Действительного залога”

Из переписки редактора с автором:

Е.Ж.: Дорогой Иосиф! Напишите мне две строчки о “Залоге”. Эта главка — фрагмент чего? Эссе, романа или?.. Как ее читателям представить?

И.Г.: У меня складывается такая грамматическая трилогия: Имя собственное, Страдательный залог (они уже вышли в журналах и книгах) и Действительный залог, типа мемуаров-автобиографии. Действительного залога написано тысяч 60 знаков, первые главы были опубликованы в России и Израиле, они о перестройке, а сейчас пытаюсь дописать следующие главы. Главная история в ДЗ — как от слов переходили к делам, как менялись цели. Там будут и Ельцин (личные встречи), и и уличная борьба, и всякие самодеятельные организации, и журналистика. Конечно, захочется их собрать под одной обложкой, хотя первые две части вышли уже в двух книгах. А этот кусок, мне показалось, в 17-й год имеет самостоятельное значение.

***

Думаю, пора объясниться. И по поводу «диссидентства», и по поводу партии и ее идеологии, и по поводу Горбачева и перестройки в целом. Начнем с того, что полноценным, целеустремленным диссидентом я не был не только в силу осторожности, поддерживаемой семейным положением, но и в силу своей профессии.

Нет, она не мешала мне в принципе понимать, что происходит. Еще в 74-м я написал, наблюдая за праздничной Москвой:

Не сны я вижу — ненавижу!
Окурки в апельсинной шкурке…
Мир неудобен и унижен,
когда владеют им придурки.

Портреты, словно партбилеты,
в толпе, творящей перепев…
Чугунный зад кордебалета,
солидность постаревших дев.

Зовут арапы на этапы,
не знают воры, что творят.
Народ безмолвствует трехкратно
и строится по десять в ряд.

Но так я позволял себе чувствовать и осознавать не на работе, написал во время диплома в Москве, а вернувшись в газету, я приглушил свой пыл.

Причина даже не в том, что открыто восстав против властной системы, я бы лишился журналистики и куска хлеба для себя и маленьких детей, а скорее в том, что все люди, с которыми меня сводило репортерство, которые были моими читателями и откликались на мои слова, в той или иной степени сосуществовали с системой. Разрывать с ними напрочь — а я видел в лицо многие тысячи! — становиться для них чужим мне нисколько не хотелось.

А вот просвещать их, просвещаясь самому, находить какие-то неофициальные точки роста в обществе — хотелось все время. Потому и писал о любой новации, от агротехнического приема до «сквозных бригад отличного качества», подчеркивая ее борьбу с косностью. Но при этом косность я себе представлял конкретно — в лицах наших партийных начальников. Так сказать, не благодаря, а вопреки.

Для осознания тщеты улучшений явно отвратительного, примитивного и неразвитого «развитОго социализма» не хватало точки опоры. Никакой внятной идеологии, стройность которой можно было бы противопоставить окостеневшей толстозадости официоза, я не находил — ни в Сахарове, ни в Солженицыне. Тем более в той обрывочной версии, которая доходила до меня.

Оставалось рефлексировать, разбираться со своей реакцией на происходящее, но это полноразмерным диссидентством не назовешь. Задолго до эпохи перестройки я это выражал стихами, но, конечно, читал только в узком кругу, а не на заседаниях литобъединения. Думаю, впрочем, что «кому надо» все равно были в курсе. Однако на нескольких «профилактических беседах» и допросах в КГБ в 70-е годы никто о стихах со мной не говорил. Привожу целиком — извините! — цикл сонетов, написанный в разные (70-е — 80-е) годы:

I
Мы цепи рвем и надеваем путы
и ждем свободы годы напролет,
и каждый, отрекаясь от минуты,
уже другую царствовать зовет.

Пора безвременья, застой душевной смуты,
разлет бровей, движения излет…
Пробиты латы и мечи погнуты,
и в мельники подался Дон Кихот.

Мы верим в то, во что не страшно верить,
что можно днем сегодняшним измерить,
что может нас утешить наперед.

Мы любим то, что может повториться,
, но жизнь одна, и стягивает лица
узда безвременья и времени полет.

II
Я оказался вне сравнений.
Согласен с каждою строкой,
чужих не разделяя мнений, —
и безразделен мой покой.

Не помню — до самозабвенья.
Решает совесть — я какой? —
лишь по последнему мгновенью,
по кодексу души глухой.

Как муха на оконной раме,
гляжу открытыми глазами,
, но не могу пробить стекла.

Всеядность малого ребенка
глаза затягивает пленкой —
и нет ни радости, ни зла.

III
Жду утешений, а не перемен.
Как будто не всерьез, а понарошку
бубнят и лают лозунги со стен,
мозги хлебают кислую окрошку.

Казалось мне, что истина в цене,
что авторучка не подставит ножку,
что я сумею высказать вполне
то, что должно звучать из-под обложки.

Мир не играет, он делами занят
и правил для меня менять не станет.
Его дела и правила грустны.

Играя, я не выиграл ни слова,
я проиграл, но я не ждал другого.
Мне только утешения нужны.

IV
Цепляйся за мелочи — и проживешь!
Любуйся узором на плетке свистящей
и колером глаз, за тобою следящих.
Тебя обвиняют — думай, что ложь.

Надейся на лучшее — не пропадешь!
Сдержись, не взрывайся и гасни, шипящий —
ты нужен такой для звезды восходящей?
Тебе 25 — считай, молодежь.

Старайся не делать вреда и насилья,
пока об обратном не попросили.
Попросят — и сделаешь, право найдешь.

А впрочем, учить ли тому, что обычно?
Живи, как живешь, и считай, что прилично.
Цепляйся за правила — не пропадешь.

Впрочем, такая двойственность была свойственна не мне одному, была характерной, осторожно выражаясь, большому кругу советской интеллигенции. И дело даже не в естественной трусости людей, во всей своей жизни и деятельности зависящих от государства — инженеров ли, журналистов, учителей и врачей. Дело в том, что мы были советскими. И я не думаю в этом раскаиваться.

Начнем с того, что даже в боевом 90-м году я какое-то время ходил на московские и уфимские митинги, разрешенные и запрещенные, со значком «Вся власть Советам!», борясь с партаппаратом, правившим от имени этих органов. Сама полуанархическая система народовластия на каждом этаже госустройства казалась мне единственно возможной для признания государства подходящим человеку объектом. И откровением была другая, тоже довольно простая мысль: вся власть не должна никому принадлежать. До меня, политологически безграмотного, идея разделения властей дошла с опозданием на пару веков.

Вторая внутренняя причина советскости — Идея. Казалось, что общество, построенное без большой идеи, не может быть стОящим, прочно стоЯщим. А идея всеобщего равенства, свободы и справедливости, присвоенная коммунистами, выглядела самой приличной. Если еще учесть, что все остальные идеи (хотя сложно найти какую-нибудь, отрицающую свободу и справедливость) в вырастившем нас обществе осмеивались. Ну и любимые нами произведения искусства и литературы времен «оттепели» нисколько не спорили с коммунистической аурой, даже Стругацкие в «Трудно быть богом» с ее позиций ниспровергали тоталитарную власть. Да и мы сами, критикуя этажерку начальства, критерием праведности выбирали общепризанные идеалы, считая их гуманистическими.

Идеи свободы и справедливости — это в перестройку как «возвращение к ленинским нормам жизни» в Оттепель, этим она и подкупала, а не только прямой борьбой с «нарушениями». И на этом она и погорела, а конкретнее — Горбачев. Говорил же, что перестройку надо начинать с себя, вот с него и начали. Потому что заявленные высокие критерии не могут прощать мелочного вождизма, откровенного лукавства, скрытой нерешительности. К тому же идеологическая свобода сразу потребовала свободы экономической, тем более, что жрать нечего было, но при этом открыто признать частную собственность не могли ни верхи, ни низы. А только частная инициатива могла накормить население, но оно от нее отвыкло. Отбили охоту. Да и трудное это дело с непривычки — инициатива. До сих пор Россия не может на нее пойти.

Есть еще одно соображение, фундаментальное, я как-то писал об этом. Справедливость — понятие горизонтальное, по сути — уравнивающее, а свобода — вертикальное, требующее не ограничивать рост индивида. Отсюда и конфликт в любом обществе, объявляющем приоритными эти понятия. Впрочем, конфликт — движущий развитие. Но кто же будет ждать установления минимального равновесия, когда объявлена перестройка! Вот и стали конфликтовать свободы разной степени дикарства и цивилизованности, как между собой, так и с теми, кто хотел справедливости только за то, что живет.

Ну, а во мне чувство справедливости подогревалось сбором материала, знакомство с тысячами людей в командировках и в их письмах требовало, хотя бы в первом приближении, ощущения равенства. Возникало непосредственное вмешательство в чужие жизни, вынуждаемая профессией роль арбитра требовала представлений о справедливости. А свобода — это написание текста, доведение его до читателя, выражение правды. Какой я ее понимаю в данный момент…

Думаю, главное достижение перестройки — она помогла нам расширять понимание, что такое правда, помогала каждый месяц своей недолгой жизни.

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.1

  1. Иосифу Гальперину “Сами мы советские”
    Публикация привлекла прежде всего честностью. Без неё немыслима ни литература, ни искусство. Оценивать других легче, чем разбираться в себе. К себе подходишь с другими мерками. К себе мы более терпимы.
    Иосиф Гальперин сломал этот стереотип.
    Каждое его слово – искренне. Он пристрастен и это прекрасно! Он требователен к людям и событиям точно так же, как требователен к себе. Потому его слово звучит убедительно.
    Писатель Иосиф Гальперин масштабен.
    Гражданское звучание его поэтики – тесное переплетение личного с общечеловеческим, общественного с частным, раздумий с чёткими определениями психологической сущности людей и властей.
    “Портреты, словно партбилеты,
    в толпе, творящей перепев…”

    “Мы цепи рвём и надеваем путы”

    “Цепляйся за мелочи и проживёшь!
    Любуйся узором на плётке свистящей
    и колером глаз, за тобою следящих”

    И горькое признание литератора:
    “Казалось мне, что истина в цене,
    что авторучка не подставит ножку,
    что я сумею высказать вполне
    то, что должно звучать из-под обложки”

    Прошу прощения за обильное цитирование. Ему не место в коротком отзыве. Но не могла удержать. Не могу оторваться от чтения, проникающего в душу, от собеседника, сумевшего выразить прозой и поэзией то наболевшее, о чём думаешь беспрестанно.
    Спасибо и самые добрые пожелания автору!
    Спасибо редактору журнала, поместившего столь яркую и незабываемую публикацию.
    С благодарностью и глубоким уважением,
    Светлана Лось

    1. Спасибо, уважаемая Светлана! Очень рад, что вы заметили главное: я не оправдываюсь, я объясняю.