После пятидесяти

х  х  х

После пятидесяти лет

так страшно выходить из дома:

все больше с каждым годом нет

на свете близких и знакомых.

 

Зияющая пустота

в толпе становится всевластной, –

как будто навсегда отстал

от жизни, прошлой и прекрасной.

 

Вдруг, обознавшись, крикнешь вслед –

никто на крик не обернется…

Их нет, их больше с нами нет!

Никто оттуда не вернется.

 

Так в хронике минувших дней:

по прошлому блуждают тени,

а зрители – на стороне,

полны печальных потрясений.

 

х  х  х

У костра так вечер нескончаем,

так печален треск горящих сучьев, –

что звезда далекая отчаянно,

запоздало шлет заветный лучик.

 

Ах, звезда – слеза заиндевелая! –

где была? что ж запоздала с милостью?

что с лучом заветным я поделаю,

если сад на грани зимней стылости?

 

если вечер нескончаемо долог,

треск горящих сучьев так печален?..

Завернувшись в облако, как в полог,

смотрит осень грустными очами.

 

х  х  х

Безветренно. Безоблачно. Бессонно.

Омыто лунным светом – осияно!

Кудесник-соловей рыдает соло

в сирени, осиянной и обманной.

 

Изменчиво и призрачно. Прозрачно.

И наяву – и так неуловимо…

Кудесник-соловей в сирени плачет

от счастья обольщения любимой.

 

Омыто, осияно лунным светом, –

в немыслимом, волшебном преломленье…

Кудесник-соловей рыдает где-то

в ином, недосягаемом измеренье.

 

х  х  х

По лужам бьют наотмашь капли,

кустами протекает дрожь.

Охваченная мокрым платьем,

ты молча в сумерках идешь.

 

Лишь дождь – ни оклика, ни звука

шин запоздалого такси, –

никто не выйдет – взять за руку,

любви и счастья попросить.

 

А ты готова, ты раскрылась

навстречу призрачной любви, –

и платье туго облепилось,

как чешуя, тебя обвив.

 

Тебе мерещатся виденья,

и груди туго налились, –

как жаждешь ты прикосновенья –

ключа в заоблачную жизнь!

 

Не торопись: тот ключ обманен!

Пойдешь когда-нибудь назад, –

и счастье станет наказаньем,

любовь – обителью утрат.

 

х  х  х

Ты сказала: если бы я знала!

Я ответил: если бы я знал! –

что любовь – как поезд от вокзала,

что любовь – от поезда вокзал;

 

что глаза совсем не означают,

что слова отнюдь не говорят.

Ты сказала: если бы сначала!

Я ответил: сколько раз подряд?

 

Ведь игра уже не понарошку:

кровь у губ, и слезы на глазах.

Ты сказала: как любила в прошлом!

Я ответил: сколько лет назад?!

 

х  х  х

Я подстригаю газоны,

бегаю за одуванчиками.

Этой весной резонно

мне оставаться мальчиком.

 

Зрелость меня покинула

с заморозками полночными.

Этой весной под Киевом

молодость мне напророчили.

 

Цветом полны черешневым

сад и душа крылатая.

Этой весной я нежным

буду, как был когда-то.

 

Стану любить и маяться

невыразимым счастьем,

за одуванчиком майским,

словно мальчишка, мчаться.

 

И без того в душе я

точно и не жил вовсе,

точно не знал крушения

с именем горьким «осень».

 

х  х  х

Звонки потеряны в пространстве,

напрасен зуммер телефона.

Ты вся в порыве диких странствий,

вне зоны доступа, вне зоны.

 

Ты вся ушла в былые чувства,

оставленные где-то в прошлом, –

вне зоны доступа кочуешь,

вся на свободе, всею кожей.

 

И благосклонны вновь созвездья,

и бабье лето – соучастник…

И мелочной, но верной местью

отключен телефон от счастья.

 

В кафе

Ты укроешься от дождя.

Чашка кофе и сигарета…

Станут капли стекать с плаща,

и не будет дневного света.

 

И в аквариуме свеча

будет плыть, как слеза в ресницах.

Ты поверишь ей сгоряча:

в дождь так хлопотно веселиться!

 

Станет странно играть вода,

рыбки выплывут на мерцанье.

Ты укроешься навсегда

в этом неосвещенном здании.

 

Будет горек табачный дым,

и в остатках кофейной гущи

вдруг погаснет осколок звезды,

никуда уже не зовущий.

 

Ветер

Мартовский сиплый ветер

гонит по саду ветви, –

снова на этом свете

ветер за все в ответе.

 

Или нагонит тучи,

брызнет дождем со снегом,

или, весной научен,

высветлит синью небо.

 

Гулко сыграет в трубах

реквием – иль, напротив,

флейтой, влюбленной в губы,

вдруг зазвучит в гавоте.

 

Или, бродяга давний,

шляться пойдет по крышам –

горький, исповедальный:

может быть, кто услышит?

 

Или затихнет к ночи,

не отыскав участья, –

очень ранимый, очень,

ветреный лишь отчасти.

 

х  х  х

Оса таилась в винограде,

яд – в обаятельной улыбке,

таился умысел в награде,

волна таилась в ряби зыбкой,

расщелина в снегу таилась,

в любви – обман и расставанье,

в суровости таилась милость,

во сне таилось предсказанье,

таилась жизнь за гранью смерти,

таилась смерть в секунде каждой,

письмо – в надорванном конверте,

в письме – кораблик мой бумажный,

в ручье – моря и океаны,

а в них – душа моя таилась,

в душе, томительно и странно, –

все то, что в жизни мне судилось.

 

Одно – в другом. Сокрыто тайной,

что до поры таится подле.

Оса ужалила случайно –

должно быть, злилась к непогоде.

 

х  х  х

Очки на нос – для чтения,

но выше стекол – небо,

и я гляжу с почтением

в чарующую небыль, –

туда, где свет за крышами

тускнеет, жухнет, гаснет,

где ангелы на крылышках

день провожают ясный,

где село красно солнышко

в сиянии беспечном,

где выпита до донышка

днем уходящим вечность.

 

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.1