Накануне дня рождения и Эмигрант поневоле — два рассказа

Накануне дня рождения

«Вот, — думала Аня в свой свободный „библиотечный“ день, — завтра мне уже тридцать пять! Это ж я придумала себе это дурацкое новое на старый лад: „Тридцать лет — бабий век! Тридцать пять — баба ягодка опять! Придумала, потому что раздражала старая присказка про сорок лет да про сорок пять‘! Потому что про сорок пять звучит унизительно и насмешливо даже, а не надуманно! „Ягодка“ в сорок пять?! В преддверии, а подчас и в самом начале климактерического периода?! Хоть и успокаивающая, но глупая придумка!»
Телефонный звонок прервал её невесёлые размышления. Звонил со службы Алекс, её бой-френд, спрашивал, что ещё подкупить к воскресному праздничному столу.
Положив трубку, она раздражённо сказала, а говорить вслух с собой Аня могла только в состоянии то ли хандры, то ли полной тоски:
— Зачем, кому нужно что-то покупать, что-то готовить, чтобы послезавтра пришло несколько знакомых, с которыми мы будем есть, выпивать и вести разговоры ни о чём, то есть о политике в которой мало смыслим, пересказывать сплетни о „звёздах“, которых кто презирает, а кто — завидует, и прочую хрень?!
Вышла на кухню, где вытерла остатки завтрака с посуды, чтобы, поставить всё в посудомоечную машину. Слегка убралась в кухне и в гостиной. После всего села в кресло-качалку и, закурив первую за день сигарету, задумалась вновь о причинах своего раздражения…
Оно ведь было вызвано не столько мыслями о дне рождения или быстро текущем времени, об исчезнувшей куда-то „первой молодости“, когда неведомо от чего легко и громко смеялось, а будущее представлялось непременно прекрасным, и не маячил оттуда, как нынче, призрак беспомощной старости, и непременно, одиночества… Именно мысли о будущем нервировали и раздражали…
Отчего-то только сейчас до неё дошло, что не только у неё, но у всех женщин в их компании не было детей, и не только в их компании, но и вообще у всех знакомых?! Все они годами и десятилетиями принимали „пилли“ — противозачаточные таблетки! Сама Аня принимала немецкие „пилли“ с говорящим названием „Диана“, по имени бездетной греческой богини. Неужели ей и всем этим женщинам, что вовсе не были „чайлд-фри“ дети были помехой в жизни?! Правда, никто из них не был „чайлдхейт“, ненавистницей детей, вроде Ксюши Собчак, да и та, родив сына, изменилась! Нет! Просто все хотели беззаботного, ничем и никем не осложнённого существовования, а на самом деле оказывалось — бессмысленного бытия… Все они, в своём кругу, и женщины и даже мужчины были зациклены на правильном приходе ежемесячных очищений, так сильно, что сама задержка их словно бы грозила т р а г е д и е й?!
Дети — это дискомфорт, это неудобство, это просто невозможность быть свободными от всего людьми?! У всех вызывала смех Наташа Ростова, со своей измазанной детским калом, пелёнкой! Почему, откуда пришла эта идиотическая идея, что дети — это нехорошо? Из семидесятых годов, с Запада, охваченного идеей, что „дети мешают полной реализации человеческого потенциала“, ведь в обществе после Войны возобладало мнение, что семья, как ячейка общества, понятие чуть ли не „тоталитарное“?! И тогда там и началось это пренебрежение традиционными ценностями. А уж после 1968 года, после студенческой, „сексуальной революции“, когда студенты стали жить коммунами, когда активизировалась „борьба за свободу“ — легализацию наркотиков, свободу отношений между полами и внутри полов, то есть за права гомосексуалистов и лесбиянок, то в этом круговороте дети с их беспомощностью, что требовала времени, затрат не только физических, но и душевных, оказались и вовсе не нужны, даже самому обществу?! И начали люди жить „на всю катушку“, словно они были последними поколениями живущих…
„Так, как мы сейчас живём, даже здесь, в России, жили наверняка последния поколения древних римлян, незадолго до того склонившиеся перед варварами…“ — решила для себя опечаленная Аня!
Она работала переводчиком технической литературы, а Алекс — с ним она была вместе уже пять последних лет — был программистом, как и вся его компания, все бывшие студенты университетского мехмата.
И вся их нынешняя компания жила так же и они. Как это сейчас называлось — „совместное проживание“, и не в своей квартире, а в съёмной. „Словно перелётные птицы“, вот будто ещё секунда и снимутся с места в поисках новых гнездовий и новых партнёров» — внутренне дрожа, думала Аня. «Отчего же — всем удобно, и никто никому ничего не должен, так называемые „открытые отношения“, ни прав, ни обязанностей?! Дом, семья — отошедшие, чуть ли не замшелые понятия, мешают жить, не дают расти… Прекрасные полигамные отношения, как у народов каменного и других веков в начале человеческого существования, на закате античности, вот и и теперь…»
Как германистка Аня знала о том, что на немецком слово «блуд» уже не используется, настолько повседневная жизнь Германии уже не нуждается в этом обозначении?! Она со страхом стала думать, что неужели и в русском языке дойдёт до этого, произойдёт подобное?!
Снова она мысленно вернулась к тому, что всегда хотелось забыть. Ведь, если даже у неё, по-современному, почти «целомудренной», было немало мужчин?! И ведь она не стремилась к этому, Бог свидетель! Но в жизни так всё нелепо складывалось, а ведь у неё никогда не было просто секса, просто голого секса, без так называемых «отношений»?! Но отчего же получилось так, и кто в этом виноват?! Время?! Хорошо на время всё списать, а самой выйти из всего невиновной… И что с того, что все её знакомые, что мужчины, что женщины, все — полигамны?! И что число их сексуальных контактов даже счёту не поддаётся?!
Она услыхала на этот раз звонок в дверь, открыла и впустила гружённого множеством провизии, Алекса.
Помогая ему на кухне разгружать всё это, перекладывая в холодильник и морозильный шкаф, она, разговаривая с ним, продолжала думать о своём.
Он тоже был программистом, считался почти гением среди своих коллег, да и она считала его умным! С ним было ей хорошо, друг к другу они были даже как-то привязаны, что ли. Что же им мешало стать едиными не только в постели, в проживании на одной территории и в одной компании?!
В это мгновение Алекс подошёл к ней, обнял. И она поддавшись его нежности, ответила на его поцелуй так страстно, что они оба чуть не задохнулись! Она увлекла его на кухонную кушетку…
Когда неистовство закончилось, она вдруг сказала ему: «Знаешь, а я ведь была не защищена. Сегодня из-за того, что у меня был „библиотечный“ день я как-то расслабилась, непривычно долго размышляла, да как-то обо всём и забыла! Думала о своей жизни, какой-то бесцельной и бессмысленной, и о том, что мы равнодушны к этой самой жизни, и стоит ли принимать эти „пилли“?!»
Он неожиданно обнял её и начал обцеловывать обнажённое тело её благодарно, словно был не взрослым мужчиной, а мальчишкой подростком!
После очередного соития он признался ей, что он сам хотел просить её об этом, да не знал, как просить её, как сказать об этом, опасаясь нарваться на отказ!
Вечером, сидя на кухне, Алекс наполнил два бокала лёгким игристым, но подумав, решил выпить их сам.
— Лёшка! — счастливо смеялась Аня почти никогда так не называвшая его, — почему мне не дал?
— Потому что сегодня мы сделали первый шаг к нашему ребёнку, а я не хочу его «травить», пусть и отличным, вином… — она слушала эти волшебные слова и сама не верила тому, что это происходит в реальности…
Никому ничего не сказав, они расписались в районном ЗАГСе, взяли отпуска и укатили в зимнюю Ялту заниматься сладкой работой — созданием нового человека!

 

Эмигрант поневоле

Сашке часто снилась та, давняя уже ночь, когда он приехал домой, а навстречу ему вышла старуха мать, молчащая, с опухшим от слёз лицом.
— Что случилось? — закричал он.
Ответа не последовало.
— Что, умер кто? Что случилось? Скажи хоть слово! Что молчишь, будто немая! Говори! Война началась, что ли? Что могло случиться, что ты внезапно онемела?!
Он дал матери принять сразу несколько её обычных лекарств. Она покорно, словно ребёнок выпила их, и наконец заговорила.
— Сашка! — зарыдала мать, — ты что, ничего не знаешь?
Старуха вновь залилась слезами. Сашка понимал, что стряслось что-то чрезвычайно серьёзное, но ничего толкового от плачущей матери добиться так и не смог.
— Мать! Не волнуйся, я и тебе денежку привёз — он посчитал, что успокоил её, а она ещё громче, как по покойнику, завыла.
Только включив радиоприёмник (в машине он радио не включал), он всё понял. Да, понедельник 17 августа 1998 года оказался даже не тяжёлым, а Чёрным!
— Не плачь мать, всё будет хорошо, придётся мне в Германию ехать, к Аньке. Как не хотелось, а придётся, я сам теперь гол как сокол. И тебе передавать деньги оказией буду.
Его голос звучал так убедительно твёрдо, что мать поверила своему младшенькому (она-то не знала, что и сам он, сегодня в одночасье потерял всё), и только потому, что хранил всё в рублях. Правда у него ещё был трудяга «фордик», грузовик, бетономешалка и ещё кое-что по мелочам. Но это нужно было срочно продать, чтоб оформить документы и ехать к жене, что уехала в Германию, в эмиграцию и с которой он надумал было разводиться.
— Точно голый, только из материнской утробы вышедший — думал он, лёжа без сна. — А нищий — всё равно, что мёртвый! А я-то, дурак, думал, что со своим комбикормом с директорами совхозов работая, уже хоть и маленький, но капиталист! Думал, что надо взять к себе ещё пару человек, чтоб уже небольшая компания была. А то брал ребят только на временную работу. Думал, что наконец-то не таксистом буду, а Хозяином!
И всё перечёркнуто, погублено одним странным, нерусским словом — д е ф о л т!
А ещё страшней Сашке Карпову становилось, когда он начинал думать, что в одно мгновение вместе с ним вся страна обнищала?!
Он не выдержал, хоть лекарств всегда избегал, а принял такую же таблетку, что только что матери дал. Тогда и заснул.
Вскорости собрался он в Германию, где уже проживала его жена со своей матерью и с семьёй брата.
История семьи жены была необычной. Мать жены, Сашкина тёща рано осталась круглой сиротой, без родственников далёких ли, близких и была удочерена бездетной еврейской семьёй. Отец приёмный был кузнецом, мать домохозяйкой, девочка росла окружённая лаской. После войны у неё появился братик, этот ребёнок уже не был приёмным, жена кузнеца, будучи в годах, понесла и родила.
Теперь этот брат Сашкиной тёщи и затеял эту эмиграцию — переселения русских евреев, он и был этнически единственным русским евреем во всём большом семействе, в Федеративную республику Германию.
Так и Сашка Карпов, что думал разводиться со своей Анной, тоже стал так называемым «контингентным беженцем», так почему-то завуалированно называли еврейских эмигрантов.
Как и все поначалу, он проживал в эмигрантском общежитии, ходил на курсы немецкого языка, подрабатывал «по-чёрному», то есть получал деньги на руки от хозяина автомастерской, выходца из семьи бессарабских немцев. Потихоньку стал он накапливать дойчмарки, чтобы передать матери!
Но тут-то и настигла Сашку ностальгия, о которой он до своих сорока с лишним лет и не ведал! А ведь когда-то хохотал над каким-то стишком, что читала ему жена, над строкой: «Ностальгия не выдумка большевиков…» Каждую ночь снилась ему Россия, то заливным лугом, то медленно текущей рекой, по которой то плыл он, то удил рыбу, а то вспоминалось детство на Сахалине. Там отец работал на шахте. И отец снился в форме «почётного шахтера», в ней его когда-то и похоронили. Отец его во сне легонько поругивал: «Что сынок ты у этих немцев делаешь? Чего живёшь вдалеке от дома? Возвращайся!»
Когда он просыпался, то думал, что вот ещё немного подзаработает на жизнь и вернётся, ещё чуть-чуть поживёт и смотается отсюда!
Но время шло, он и курсы окончил, и на работу неплохую устроился, после года работы сдал на водительские права на все виды автотранспорта. Кроме того, матери регулярно помогал, каждый квартал посылал ей деньги.
С женой развелся всё равно, они давно были чужими, да и она жила с сербом. Сашка, съездив в Россию, привёз себе оттуда жену. Стали они жить-поживать, но мысль о возвращении на родину никогда его не покидала. Всё думал, вот-вот ещё немного… Жена эти его разговоры не поддерживала, считала, что это у мужика от хорошей жизни сдвиг произошёл, что тронулся умом он, о чём бы ни говорил, а всё разговор на Россию уж неизвестно как переводился. А как песни слушал, так и вообще плакал! Это трезвый-то?! Давно он перестал принимать «на грудь».
Мать его умерла не болея, скоропостижно, он даже не успел приехать на похороны, как его старшие сёстры её захоронили. Горевал он, плакал, да ничего не попишешь, он даже её помянуть не мог, завязал, работа не позволяла.
Жена его новая подсуетилась, сама сходила в ведомство по делам иностранцев, взяла все бумаги на получение немецкого гражданства. Так он, после сдачи тестов по языку и толерантности стал немецким гражданином.
Приступы ностальгии редкими стали, уже не плакал он при виде встречавшихся и в Германии берёзок, и не снился уже упрекающий его в измене родины, отец, и о матери умершей, любимой вспоминал нечасто.
А называть его стали и коллеги по работе, да и дома, по паспортному имени — Александер.

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.1