Чужие тексты

Превосходные слова! Любопытно, где вы их украли?
Джонатан Свифт

Не выдавай краденого за своё.
Антон Павлович Чехов

Плагиат — это когда вы берете что-то у кого-то другого и делаете это хуже.
Джордж Мур

Все литераторы знают про плагиат.
И знают, что это такое.
Это когда писатель-вор крадет у другого писателя его креатив.
Но мало кто знает, и даже в среде братьев-литераторов, что существует сто разных способов тем или иным образом использовать чужой текст. Втихаря или громко. Изящно или грубо-топорно. Искусно и хитро — или громоподобно и не стесняясь.
Использование чужого текста в литературном пространстве многозначно и многовариантно. Мы расскажем вам сейчас об этих вариантах, и боюсь, что даже не обо всех.
Однако самые основные — упомянем. Вспомним.

Итак, начнем!

***

Плагиат — слепое (и часто точное, слово в слово, а бывает так, что и с хитрой заменой пары-тройки авторских слов на другие, воровские) копирование чужого текста.
Отчего люди плагиатствуют? Оттого ли, что у них самих пороху не хватает в интеллектуальных пороховницах?
Возможно, не только поэтому, хотя это самый распространенный вид плагиата: «я так не умею, а другой умеет, и дай я у него украду и стану таким же, как он, счастливым и знаменитым».
А еще и потому, что думают: авось не заметят! В мире же столько текстов, миллиарды!
Тот, кто крадет, конечно, знает, что его ждет. Кошка всегда знает, чье мясо съела.
Плагиат, как явление, юридически доказуем и наказуем, а по-человечески — всегда откровенно презираем.
Но плагиатом считается не украденное слово, не украденный образ или удачная строчка: плагиат всегда — цельный массив текста, без особых изъятий и зияний перенесенный в книгу или публикацию, над которым стоит уже чужое имя.

***

Вариации. С ними уже посложнее будет.
Вариации в музыке — ну, это вполне традиционный жанр: кто из композиторов не писал вариации на заданную тему? «Вариации на тему Корелли» Рахманинова, «Тридцать две вариации» Бетховена… И в музыке все понятно до самомалейшей ноты: автор варьирует чью-то тему, показывая ее в разных обличьях и подключая для создания целой горы вариаций всю свою фантазию. Куда ни кинь, это творческий процесс, и на чужую тему композитор создает все равно креатив.
Но бывает так, что и тема для вариаций придумывается своя, а не берется из чужой музыки.
В литературе тоже встречается этот прием. Берется чужой текст и всячески варьируется. И особенно этот прием популярен… в создании пародий. Кто не помнит знаменитые циклы пародий на темы: «Пошел купаться Веверлей, оставив дома Доротею…», «У попа была собака», «Жил-был у бабушки серенький козлик», в не менее знаменитом сборнике «Парнас дыбом», 1990, повторившем издание 1927 года? Поп и его собака, им убитая, появляются в пародиях в стиле Лонгфелло, Шекспира, Некрасова, Оскара Уайльда… Великолепны серые козлики Надсона, Бальмонта и Сергея Городецкого. А пародист — мастер вариаций, что тут сказать!
Но это разве воровство? Это литературная игра.

***

Вторичность. Это когда кто-то сильный и великий, уже известный и славный, проложил литературную лыжню, а ты бежишь по ней за далеко ушедшим вперед лыжником, и силишься догнать, а его спина между деревьев все время мелькает перед тобой. Там, далеко!
А ты сердишься, ты хочешь, как он! Хочешь стать мастером!
Хочешь его обогнать!
И, сцепив зубы, пишешь, как он. Почти как он!
Да что там, прямо как он! Или даже еще лучше! Живее, красивее! Поглядите!
Однако в этих текстах, написанных по желанию «стать как он», ведь не присутствует никакой энергетики подлинника. Форма есть, содержание есть, слова вроде подобные, а энергетики — нет. Вот беда!
Но это беда многих начинающих; вторичность — их болезнь.
Бежать по накатанной лыжне легко, но безрадостно.

***

И здесь, если уж речь зашла об ученичестве, возникают два понятия: школа и эпигоны.
Давайте сначала о школе.
В школе почти все ученики (за редким исключением!) подражают учителю. Они так хотят скорей стать такими же, как учитель — умелыми, яркими, всемогущими, — мастерами!
И, естественно, перенимают у учителя целый набор всякой всячины — от конкретных приемов (и даже конкретных слов и выражений, лишь учителю свойственных) до стилистики, от формы (построения, композиции, лепки отдельных эпизодов) до содержания (когда ученик, пыхтя, беззастенчиво и наивно ворует у учителя сюжет, который он придумал, старательно приспосабливая его к своему видению и умению).
А в живописи, посмотрите! Школа Перуджино — из нее вышел Рафаэль. (И сколько же всего он у Перуджино взял! И как же дальше и выше Перуджино он полетел!) Школа Рембрандта — и вот уже Амстердам, да и всю кроху-Голландию наводняют маленькие «рембрандтики», только без трагизма и мощи Мастера.

***

А эпигоны — это, друзья мои, опошленная школа.
Это школа без ученичества.
Быстро слизать, с поверхности, самые сливки Мастера, его сметанку.
«Котик сливочки слизал.и на Машеньку сказал».
Повторить Мастера, его ужимки и ухватки, его взрывы и молнии, облака и ветры, фигуры и светила, его жизнь и смерть, только, как говорится, своими словами.
А что, мы и своими словами неплохо можем!
Пошлость — это расхожесть. Это утилитарность, то, что пользуют повсеместно и охотно. Эпигон, подражая Мастеру, всегда (это получается подсознательно) старается вроде как перетолковать, перетолмачить находку Мастера, перевести на язык толпы. А чтобы понятней было! Чтобы — повторяли, понимали, развлекались, восхищались! Знатоки — ну их. Толпа, всеобщая любовь — вот где соблазн. А людям что нужно? Чтобы просто, понятно и красиво. А иной раз даже чтобы красивенько.
Вспоминается старый анекдот. Ссорятся два литератора. И вот уже дерутся. Их расцепляют друзья. Один кричит другому в лицо: «Эпигон!» Другой кричит первому: «Графоман!» Первый набирает в грудь воздуху. Как бы побольнее уязвить соперника? И кричит: «Эпигон графомана!»

***

И совсем рядом с эпигонством, вплотную к нему, конечно же, стоит подражание.

***

Мы сейчас не будем рассматривать истинное значение греческого слова mimesis — в переводе на русский это, да, подражание, но совсем не то, о котором вы сейчас подумали.
Мимезис — это не подражание писателя писателю, а художника — какому-то художнику.
Мимезис — это подражание художника природе, миру, всему сущему, — трехмерному видимому и слышимому миру, вселенной, в которой он живет.
Я когда-то, в одной из искусствоведческих своих статей о работах живописца Владимира Фуфачева, изобрела (как мне казалось тогда, удачно) три ступени, ведущие наверх искусства: 1) КОПИИЗМ — когда художник слепо копирует природу — и переносит ее на холст, лист, стену, это и есть мимезис в чистом виде; 2) ИЛЛЮСТРАЦИЯ — когда автор пишет свой собственный вариант конкретного дождя или реального снегопада, а еще иллюстрирует вечный миф или вечный сюжет; 3) КРЕАТИВ — когда художник создает то, чего не было раньше (и больше никогда не будет).
Эка я обрадовалась, когда много позже узнала, что о копии говорил еще Платон, а о креативе (о чистом творчестве) — Аристотель!
Так вот копиизм, копия, подражание природе, — это и есть подлинный мимезис, и это первый шаг в освоении пространства искусства.
Учеников в художественной школе сначала учат, как правильно нарисовать клювик у птички и точно, узнаваемо набросать углем человеческую фигуру. Смотри — и рисуй! Подражай! Это твой мимезис, начальная школа твоя. Природа тебе поможет!
Но, освоив мимезис на первых курсах, пройдя азы старательного копирования природы и ее форм, учитель бросает щенка в бурную холодную воду Большого Искусства: плыви!
Не все выплывают.

***

Подражание и подражатели — особь статья внутри художественного мира.
Несть подражателям числа, их всегда очень много в искусстве, в среде художников и писателей.
Но, в отличие от сути подлинного античного мимезиса, они подражают не природе, не цветку, не реке, не зверю — они подражают искусству другого человека. Другого мастера.
Это, если можно так выразиться, поддельный мимезис, обманный.
Ты здесь копируешь не колосящуюся рожь — а рожь, что колосится в чужом рассказе; не дождь пишешь с натуры — а дождь, что колотит по крышам в чужом романе.
Ты не сам рождаешь героя, сюжет и все коллизии — а украдкой, втихомолку, тащишь их из приглянувшейся книги.
Ты здесь не сам находишь сравнения, метафоры, эпитеты, символы-знаки — а горстями берешь их у другого, в чужом тексте, потому что прекрасно видишь: этот текст — отличный, достойный! И так увлекает, аж захватывает дух!
Ну как же тут не спеть чужим голосом! Ведь чужой голос такой сладкий, красивый.
Как не скопировать чужой образ? Ведь он такой яркий, издалека видать!
Да споешь-то ты всё это дело — своими словами! «И чтоб никто не догадался…»
Бывает, и догадываются люди.
Подражатель — тоже своеобразный переводчик: он переводит чужой текст на свой, как если бы оригинал был на английском или на французском языке написан; но оба текста — на одном языке, и оба — получается так — все равно близнецы. Близнецы-братья. «Кто больше матери-истории ценен?»
…Подражатели — бессмертны.
Оглянитесь и подсчитайте, сколько в России поэтов — подражателей Есенину. Маленьких таких, слезливых «есенинят», что плачут об осенних березах и восклицают при виде той же колосящейся ржи: «Гой ты, Русь моя родная!» Я бы вам точную цифру назвала, да не знаю ее, но подозреваю, она будет большая. Со множеством нулей.
А сколько по белу свету бегает «бродсковят»? Стиль Бродского в свое время оказался таким мегасоблазном для стихотворцев, что «под Бродского» бросились писать все, кому не лень. Даже редакторы устали. Утомились. Получая очередную «бродскую» рукопись, они отправляли холодное письмо несчастному подражателю: «Портфель редакции переполнен». Эта невинная фраза для автора звучала как отборные матюги.
А в живописи, там вообще беда. Вот жил-был Сальвадор Дали. Кровью и всей жизнью, между прочим, заплатил за свой вселенский живописный эпатаж!
Если бы знали, сколько в современной живописи маленьких «сальвадорчиков»!
Но никогда им не повторить судьбы гения.
Дали и превозносили, и плевали в него.
«Сальвадорчик» удивленно думает, почесывая перед мольбертом затылок: ну вот я пишу как он, я все делаю как он, а что же в меня никто не плюет? И, главное, никто не превозносит?

***

Существует, в особенности в крупной прозе, в романах, чаще всего остросюжетных, и прямая кража.
Не плагиат, подчеркиваю, а именно кража.
Крадутся: тематика, фабула, сюжет, герои. Даже образы и смыслы, если вор — искусник и может это хорошо сделать.
Все вышеперечисленное крадется, забивается в компьютер (раньше, в рукописную и пишмашинную эру, было сложнее совершать такие кульбиты, но и тогда такое наблюдалось) и искусно, тщательно переписывается.
Меняются имена героев. Подставляются взамен украденных похожие как две капли воды, подобные ситуации. Видоизменяется исходник — так, чтобы и помину от исходника не осталось; переписывается напрочь.
И — вперед, к издателю!
Издатель смотрит: оценивает: недурно! — командует: в печать!
И вот вор держит в руках глянцевую свою книжечку и довольно похихикивает: как я его, автора-барана, обдурил!
А может, напротив, трусливо оглядывается по сторонам и думает, совсем как Беликов у Чехова: «Как бы чего не вышло».
Почему человек так поступает? Что, сил не хватает придумать свое, устал, что ли? Утомился? Ну не ходи тогда в искусство! Там воров не любят! И слабаков тоже!
И все же, все же, все же! Этот соблазн тоже объясним.
Я не психолог и не психиатр, но я по-своему объясню.
Вора сильно беспокоит, будоражит не столько чужая слава, сколько чужое творчество.
Он… завидует.
Завидует тому, как и что может друг-соперник.
А в случае коммерческой литературы — и деньгам завидует. Заработкам.
И тоже заработать хочет.

***

И вот, если уж речь зашла о рынке.
Прежде всего отметим вполне легальное использование коммерчески выгодной темы.
Гарри Поттер — Таня Гроттер.
В Польше Иоанна Хмелевская — у нас Дарья Донцова.
Во Франции Анжелика — у нас Лизонька Измайлова.
В Англии Шерлок Холмс — у нас, ура, наконец-то, Эраст Фандорин!
«Котик сливочки слизал…»
А вообще, глядите-ка, славно получается! Конан-Дойл родил Холмса — а наш Акунин такого Фандорина смастерил, что Холмса даже местами и перекрыл. А феномен Дарьи Донцовой постмодернисты однажды даже рассматривали как свой собственный: чем не постмодерн — название книжки одно, а романчик совсем о другом!
Но, дорогие мои, хорошие, это ведь все не литература. А, как верно, точнехонько заметил Юрий Поляков, книжная продукция.
На Западе герой плохо лежит — стащим его! И пересадим экзотический цветок на нашу почву. Приживется. И поливать хорошо будем!
На Западе сюжет плохо лежит — а ну-ка, братец, подсуетись! Другие имена, другие времена… Никто ничего не скажет, под локоть не толкнет! И в суд, главное, не подаст!
…бежать по накатанной лыжне легко, но…

***

Парафраз. Есть такое дело в музыке.
И в литературе — есть.
Берется текст, ну, например, романа, и пересказывается опять же этими, пресловутыми, язви их, своими словами.
«Однако это же… адаптация!» — воскликнете вы. И будете правы.
Вы сами назовете мне сотни, тысячи текстовых адаптаций. Приспособлений текста ко времени, к публике, к рынку, к целевой аудитории.
Да, это прямая и часто нахальная переработка текста; так умело текст могут поиспользовать издатели, беря одного автора, подсовывая его хорошему переписчику и потом издавая (выдавая) старую книгу за новую.
«И пусть сожгут написанное мною, пусть переписчик слеп…»
Это я из себя цитирую. Мне — можно.
…Взрослую литературу приспособить под детскую.
Переложить древний псалом современным языком.
Все это — парафраз. Пара фраз.
Так, пара за парой, из оригинального текста делается… а что же делается?

***

Совсем рядом с парафразом стоит, между прочим, перевод.
С одного языка на другой.
И иногда перевод бывает гениальнее оригинала.
«Горные вершины спят во тьме ночной…» — ну Лермонтов здесь всяко гениальнее Гёте!
Хотя не нам судить: мы не немцы.
А бессмертный «Памятник»? «Exegi monumentum»? Это тот перевод, который живет в веках.
Каждая эпоха считает своим долгом перевести этот медный античный монумент на свой язык.
На язык своего времени, прежде всего. И на язык собственной судьбы — всякий поэт — лично.
Гораций, сам того не подозревая, родил в поэзии абсолютно новый жанр — в литературе его прямо так и обозначают: памятник.
Памятники нерукотворные себе воздвигли, после Горация, в нашей России: Капнист, Ломоносов, Державин, Пушкин, Фет, Брюсов, Бродский; даже Владимир Высоцкий такой воздвиг.
Жанр укоренился в русской поэзии.
А — в европейской? В китайской? В американской?
Вот это Гораций так Гораций — ай да Гораций, ай да су… ну, словом, всех победил!
Собственный жанр — одним стихотвореньем — мужик римский основал. Не каждому дано.

***

И вот подобрались мы к тончайшему из тончайших приемов использования чужого текста — к приему литературного заимствования.
Что такое заимствование? Разве это не воровство?
Нет; тот, кто умело заимствует штрихи и мазки из чужой живописи, отрицает это.
Заимствования очень разнообразны. Есть много видов заимствования. Их целая палитра. Целый веер, самоцветный спектр.
Что можно позаимствовать?
Да много чего.
Приемы; стиль; образы; композицию; ухватки; жесты; работу с материалом; опять же темы и сюжеты, куда без них.
Но все это, прошу заметить, плагиатом или прямой кражей в народе отнюдь не считается.
А почему?
А потому что это все можно утащить к себе в образную копилочку деликатно; незаметно; тайно; грациозно видоизменив; технично варьируя; исправив и переписав; насыщая то, что позаимствовал, своей интонацией (а чужая все равно просвечивает!), своим дыханием (а чужие хрипы, чужие крики все равно сквозь наслоения другой музыки слышны!).
Заимствуют многие. Очень многие. Нет такого писателя, который не позаимствовал бы у другого писателя когда-то и что-то. Но хорошо, если это заимствование происходит бессознательно, на волне восторга, и еще лучше, если оно одноразовое.
А если писатель заимствует у других авторов сознательно — и постоянно, систематически — все, что плохо лежит: образы, музыку, даже, бывает, динамику, накал эмоций?
Это уже хуже.
Потому что писатель этот, заимствователь, получается, так живет. Это его образ жизни; его способ жить.
Он думает: оттолкнусь и поплыву! А еще думает: вот я уже лечу!
Но тот, кто хорошо знает и классическую, и современную литературу, все сразу видит в эклектической, пестрой плоти этих текстов: они прослоены чужим тестом, и на чужом огне испечены эти яркие, красивые пироги.
Сколько таких пирогов за всю свою жизнь я видала… едала…

***

Однако далее идем!
Использование. Оп! а разве мы всю дорогу не о нем толкуем тут?
Я про чистое использование. Когда берутся куски текста другого автора, переиначиваются, чтобы не выглядеть цитатами, и вклиниваются, вписываются в произведение.
Можно было бы назвать это дело лукавым коллажем, но мне больше нравится здесь русское слово.
Такие переиначенные куски чужих текстов сейчас становится модным втеснять в свою креативную прозу. К примеру, это ловко и даже блестяще делает Михаил Шишкин. В его романе «Венерин волос» дневник Изабеллы Юрьевой составлен из фрагментов чужих дневников.
И не раз критики Шишкина за руку хватали: ведь крадешь же!
А он смеялся: это новый вид современной литературы!
Я продолжу эту мысль. Скоро все так будут работать! Потому что нет разных авторов, а есть один гигантский мегатекст, и все мы, по сути, пишем одну громадную Книгу Книг! Так почему не перенести текст с одной страницы этой Книги — на другую!
Использовать чужие тексты так, как это делает Шишкин, будут, думаю, далеко не все, далеко не везде и уж точно не скоро. Но что есть, то есть.
Я сейчас читаю книгу одного писателя, написанную в сороковых годах прошлого столетия о годах двадцатых. И вдруг натыкаюсь на абзац — прямо на абзац! — читанный мною в современной мне русской прозе. Классический пример использования; и не возбраняется. Ибо вписан в нынешний текст к месту и к образу. К нужному делу привязан.
И все же, все же…

***

Прообраз.
О, это не платоновский (не писателя Платонова, а философа Платона) знаменитый первообраз, нет.
Это некий текстовый прототип, протосюжет — когда толчком к созданию произведения служит уже существующее литературное произведение.
И здесь просто не обойтись без хрестоматийного примера.
Маттео Банделло написал новеллу о враждующих семействах Монтекки и Капулетти в достославной Вероне.
Что из маленькой новеллы Маттео Банделло сотворил Вильям Шекспир, мы знаем.
«Ромео и Джульетту» и через сто, и через тысячу лет, и сколько будет жить Земля, будут ставить на театре, читать, плакать над ее героями и любить их.
Вот так прообраз посеял в Шекспирову душу синьор Банделло!
Синьор Банделло, спасибо тебе. Ты настоящий друг.
Ты Шекспиру подарил одну из лучших трагедий.
Да что там, Вильям просто ее у тебя стащил. Маленькую новеллу.
А сделал из нее — великую фреску.

***

Удивительное вот еще явление — имитация.
Это совершенно дивное явление. Такое дивное, как гало на небе.
Вот все знают: есть на небе солнце. Днем.
А ночью есть луна.
Оно понятно: и солнце настоящее, и луна настоящая.
А есть такая штука, гало называется.
Это когда возле солнца торчат — и даже сияют! — одно, два, а бывает, и три маленьких солнца.
Как бы солнца. Квази-солнца.
Фенологи и астрономы называют их — ложные солнца.
Какое точное слово — ложные.
Вокруг луны тоже такая прелесть бывает: или концентрические круги, будто настоящая луна вложена, как матрешка, в другую, чужую луну; или опять же две луны по бокам у настоящей луны бойко так светятся, и ты, задрав голову и глядя в небо, не знаешь, что и думать.
Имитация солнца. Имитация луны.
Запросто их можно и попутать.
Думаешь: о, эта настоящая! — ан нет, ветерок подует, мираж исчезнет, и тебе стыдно перед луной настоящей.
Но каково чудо имитации! Не отличишь.
У Сергея Есина есть такой роман, «Имитатор». Давний роман, ему уж больше тридцати лет. Но до чего свежа тема! Автор, Сергей Есин, так сам говорит о своем романе: «…насколько выросла сама проблема, насколько она изощрилась, стала элегантней. Раньше (как у меня в романе) имитировал один художник, а сейчас имитируем на высочайшем уровне, имитируем и одновременно импровизируем. (…) Тотальная имитация затронула и политику, и нашу государственную и общественную жизнь». Так вот, ничего сложного сейчас, для автора любого ранга и любого уровня сознания, не представляет виртуозно сымитировать другого автора, если один автор на креативную наживку другого автора жадно клюнет. Почему бы не начать писать, например, в духе X? Или в духе Y? Или в таком роде, в каком работает прославленный Z? Ведь ясно, что автора Z публика любит и читает, что у него успех. Так почему бы этот успех мне не повторить? А автор Y так прелестно пишет! просто чудо! нет проблем писать, что называется, под него! Если я стану как он, глядишь, и меня заметит и обласкает публика!
Для искусной имитации тоже нужен талант. Причем немалый. Имитатор обычно легко справляется с подделкой, уснащая ее там и сям, чтобы имитация не так явно бросалась в глаза, собственными речевыми оборотами и личными словесными находками. И всё, Рубикон перейден, имитация готова! Мало того что без подлинной энергетики текста-«исходника»; а еще и с претензией на авторскую оригинальность. Нет проблем, как говорится.
Что происходит с имитатором дальше? Он вживается в роль. Он уже работает ловко и технично. Он год от года совершенствуется. Он может километрами писать имитационные тексты, и ему при этом кажется, что он нашел-таки свой голос и собственную неповторимость. Увы! Однажды внимательный читатель натыкается и глазом, и сердцем на имитацию — и безошибочно вычисляет первоисточник.
Как известно, гало в небесах долго не живет. Рассеивается.
Имитатор может написать хоть сто книг. До мастерства и уникальности оригинала ему все равно не добраться.
Если хотите, это трагедия. Материал для романа «Имитатор-2», пера С. Есина, а может, и кто другой осмелится, сымитирует и образ, и сюжет.

***

А что у нас, друзья мои, осталось за бортом корабля?
Ну-ка посмотрим!
Так. Не разгрести.
Дубль. Литературный клон. Цитата. Центон. Реприза. Компиляция. Эклектика.
Нет-нет… спасаюсь бегством…
Чужие тексты, пустите меня…

***

…но счастлив тот, кто создает то, чего в мире не было раньше.
Уникальный роман.
Оригинальные стихи.
Неповторимую повесть.
Ни на что не похожую драму.
Кто рождает на свет нечто — да! — уникальное, креативное, то, чему потом, позже, бездарные эпигоны и старательные последователи будут подражать и над чем смешливые пародисты будут весело, по-дружески издеваться; а гении будут снимать шляпы перед госпожою Неповторимостью — и, алаверды, протягивать ей в подарок свою Неповторимость.
А правда, чем может отблагодарить, порадовать художник — художника?
Только неповторимо рожденным. Не клоном. Не двойником.
А ни на кого не похожим человеком.
Ведь книга, стих, любой текст — это человек. И он хочет прожить свою жизнь, а не чужую.

***

Это все мое раздумье совсем не означает, что писатель не должен пользоваться чужими текстами.
Он живет в окружении сотен, тысяч, миллионов чужих текстов!
Он не может отбиться от них так просто, как в каких-нибудь «Звездных войнах» светящимся мечом отбивается чудо-рыцарь от злобных космических чудовищ.
Но он, читая чужие тексты, вдохновляясь ими, вступая с ними в полемику или обнимая их душой («Обними меня глазами, обними меня душой». — как пел Чиж), пользуясь ими в обиходе или используя их в своей работе, никогда не должен их — красть.
Явно или тайно. Искусно или безыскусно.
Должен, не должен… Не так надо тут сказать.
А, может быть, так: если можешь не красть — не кради!
Повтор, реприза, подражание, имитация — это, как ни крути, все равно не уникальность.
Не гонитесь за копированием чужого. Лучше или хуже, вы повторите то, что уже было.
А счастье художника — единственно в том, чтобы создать то, чего не было никогда и чего потом, после тебя, когда ты уйдешь, больше никогда не будет, и не создаст никто такого никогда, как ни вылезай из кожи, как ни старайся стать «похожим на».
Я вот пишу сейчас эту статью, говорю с вами обо всех этих важных вещах, и я понимаю, что я ее ниоткуда не списываю, не слизываю, никого в ней не повторяю, ни у кого не краду ни ее композицию, ни ее интонацию, — так уж случилось, что я должна была отважиться на этот серьезный разговор: верю, он полезен будет, особенно для молодых, кто начинает путь в литературе. Но, ребята, всё без дидактики. Просто — информация к размышлению.
Тексты — это же люди. Мы живем в окружении чужих людей. Их — толпы. Их — целые народы.
А еще мы живем среди людей родных.
Среди тех, кого любим больше всего на свете.
Пушкин, умирая, посмотрел на свои книги, корешками глядящие на него с полок: «Прощайте, друзья мои!»

***

…бежать по накатанной лыжне легко, но безрадостно…
Я вам — радости желаю.
А радость — она рождается, как дитя.
Вы сами рождаете ее.

Вам понравилось?
Поделитесь этой статьей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.1

  1. Лена, я переделал в очередной раз эссе о волновой природе поэзии, там теперь есть такой образ — поэзия, это касательная к бытию, и как любая касательная, она расходится с бытием, решая заодним сверхзадачу, так сказать за уши отрывая читателя от рутины. В этом образе есть одновременно и копиизм и иллюстрация и креатив. Чем больше касательная отрывается от действительности, тем больше креатива.
    Ещё я сейчас заслушиваюсь Алексеем Машевским. У него есть лекция про Гёте и Фауста. Он очень красиво там объяснил, что Гёте уже перерабатывал однажды переработанный золотоносный рудник.

    1. Миша, приветствую тебя здесь, у прекрасной Евгении!!! Очень рада тебе.
      Про Фауста — да это просто один из череды МИРОВЫХ сюжетов.
      К ним относятся (я быстро, навскидку): ветхозаветная мифология; христианская мифология; мифологии древних народов; народные сказки; легенды, предания; знаменитые любовные пары (Руфь и Вооз, Давид и Вирсавия, Хосе и Кармен и т.д.); великие путешествия (Одиссей); великие войны (от Илиады до Войны и мира); поиск вечной жизни и вечной молодости, бессмертия (Фауст и все его производные); великие любовники (Дон Жуан, Казанова); великие авантюристы (Кандид, граф Калиостро и проч.); ну и еще пара-тройка сюжетцев )))))
      Так называемые МИРОВЫЕ СЮЖЕТЫ интерпретируют разные писатели и художники в разных эпохах. На то они и мировые ))
      Миш, ты мне эссе пришли обязательно!! покажем, где надо ))

    2. Эта тема о «Фаусте», наверно неоднократно отпародирована , и в духе времени-те же «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова , где узнаёшь пародии , на «Гаврилиаду» Пушкина и «Отца Сергия» Толстого и много чего другого. Автор Елена свой материал преподнесла в модном «креативе»- Есенин употреблял слово ПРОБЛЕМЫ?-это сомнительно , разве что заразился в Америке , при поездке туда с А.Дункан.

      1. Андрей, спасибо за отзыв! Про Есина — мы оба поняли ))
        Мне надо понять Вашу мысль про пародии.
        Пародии ВНУТРИ текста «12-ти стульев» — да сколько угодно, пожалуйста. Но САМА эта книжка — «12 стульев» — НЕ ПАРОДИЯ. Если Вы мне подскажете, на какое произведение (роман, книгу рассказов и т.д.) Ильф и Петров написали «12 стульев», Вы меня немало обяжете и просветите. Я сразу пас )) честно, не знаю. Но я допускаю всё, и что «12 стульев» — такая мегапародия на какую-то книгу, я просто не знаю, на какую.
        Но мне всё-таки кажется, что «12 стульев» — это креатив ))) что это уникальная такая вещь, оригинальная. Вот на нее, возможно, пародии были. (Я не знаю, какие).
        И еще. ТЕМУ невозможно «отпародировать». Тема она и есть тема, это же мировой сюжет, о Фаусте (их всего около двадцати, мировых сюжетов, здесь, в комментах, я попыталась перечислить важнейшие). Мировые сюжеты (как и любые темы) интерпретируют. Спародировать можно только конкретное ПРОИЗВЕДЕНИЕ.

        1. В библиотеках Нижнего мне назидали (в рабочих окраинах), что все имеют постоянные ремейки, хоть Пиннокио, хоть что- то другое. пришлось поставить вопрос о «Фаусте» и о»12-ти стульях». И профессиональные филологи на абонементе не стали возражать и даже недовольно согласились: «может быть». Исходя из того, что Гёте всю свою сознательную жизнь «тихой сапой», перебирался из иллюминатов в своё исконное протестантство, и в отличие от наших классиков, сделал реверанс относительно безболезненно для себя (как ни банально: «вход рубль — выход два»), тем более, судьба Моцарта чему-то научила многих. А самое лучшее средство вынести классика на «второй план» — это создать отменную идеологическую пародию, тем более «Фауст» был нежелателен в эпоху становления ГОЭЛРО. Тут лучше будут страдания мадам Грицацуевой (к бесу в лице Остапа Ибрагимовича), чем от Гретхен. Тем более «Буревестник» — это вопрос о тотальном ГОЭЛРО обострил в своём Данко. Он так же как и наши нынешние модные фантасты, общался в прогрессивных кругах и делал свои прогнозы о развитии человечества и какие невозвратимые потери могут последовать за тем. Гёте делал сокровенные признания как: «блуждающий огонь — это первый гальванический фонарик у Вальпургиевского бомонда», В кабачке изысканные вина от «профессора» — наличие экстрактов в виноделии как экзотических аналогов к первоисточникам. Поэтому игривый перевод Б.Пастернаком «Фауста» тем и хорош, что он знал смысл этих искусственных слов, в отличие от Холодковского, внесших авангард повсеместно, во все стороны жизни. И «Двенадцать стульев», эта такая же игривая пародия с «Дед пахом и трактор в ночном», под тяжёлые реальные события , как голод в Поволжье. А если глянуть экранизацию с О.Меньшиковым , то она мало чем отличается от «Чиполлино» с В.Басовым , где в обоих присутствует махровый тоталитаризм.

        2. И что бы закрепить, напомню о финале из «Фауста», где он на последнем издыхании , вожделенно слушает репортаж от беса , как строятся плотины во славу «Вселенского разума-из знамён хотя бы от Наполеона»и нынешний бес наверно , хихикая нам докладывает : » больная солитёрная рыба на турбазах Горьковского моря , плотно заполонила берега водохранилища».

  2. Думаю, что мы мало стали говорить о чести и совести. За бесчестный поступок, за воровство должно быть стыдно. И сказать об этом нужно в момент совершения такого поступка, так сказать чтобы стало больно, чтобы зародился стыд, а мы чаще всего молчим, у нас нет сил на этот разговор здесь и сейчас, порой боимся, порой не уверены в себе и воровство вокруг нас, как и другие некрасивые поступки, наверно, расплата за наше молчание, когда рядом кто-то ведет себя безнравственно. Вижу, как пожилая женщина бросая ненужный чек не попала в корзину с мусором и нагнулась, подобрала бумажку, она не может по другому. И я думаю о том, что мы должны делать, чтобы наши дети, наши сверстники, вот так же, как эта женщина, просто не могли совершить некрасивый, а уж тем более безнравственный поступок? Присутствовать больше, я думаю и вести разговор, находить на него время и силы, как это делает Елена Николаевна.

    1. Ирочка! Милая! Я пишу пока ОБ ОБЩИХ ТЕНДЕНЦИЯХ ПОДРАЖАНИЯ И ЗАИМСТВОВАНИЯ. Это, особенно молодым, важно знать.
      Для того, чтобы люди ОСМЫСЛИЛИ, что такое «вдохновиться чужим текстом», я и написала это эссе. Ириш, спасибо тебе за размышление и поддержку.

  3. Прекрасный и честный анализ!
    Елена, я горжусь, что вы моя землячка, писатель-художник!
    Дианна~

    1. Дианна, дорогая! Спасибо.
      Каждый, чтобы написать нечто свое, даже малую закорючку, должен переплыть реку или даже море.
      Прежде чем написать это эссе, я переплыла свои бессонные ночи и слезы.

  4. С интересом прочитал в электронном журнале статью о чужих текстах. Хотелось бы верить, что это скрытая полемика с любимым мною методом:) Я не читал Шишкина, не знал, что его обвиняли в плагиате — кажется, он не должен был называть мусором оригиналы своих текстов, это как если музыкант начнёт с презрением говорить об инструменте, на котором выступает. Насчёт радости истинного творчества — возможно, радость — это сердце всех вещей, каждой вещи, и творчества в высшем смысле, из ничего, и художественного воровства — если оно, конечно, бескорыстно.

    1. Павел, дорогой, спасибо за отзыв.
      Про Шишкина — это не про плагиат: это как раз про техничное ИСПОЛЬЗОВАНИЕ чужих текстов. Я в статье именно попыталась классифицировать виды этого использования. Оно очень многолико. — И немного удивилась — где это Шишкин называет «мусором» чужие тексты? (у меня об этом ничего нет ))
      Сама статья — не столько полемика, сколько попытка собрать под одним куполом все виды использования, воровства, — ибо есть ряд людей, которые считают его естественным, ну, просто таким жизненным приёмом.
      А необходимо отличать одно от другого, другое от третьего и т.д.
      С Новым годом Вас!

  5. Лена, ты во всём права, да и спорить-то не о чем. Потому что фамилий мало. А есть кто. Например — единственный, по кому был суд, и он из вновь образованной вами (фракцией) обломка писательской организации.

    А за строки обо мне (к рассказу»Человек со спины») — спасибо. Ты единственная, кто понял правильно, или сказал вслух.

    1. Юра, милый. Ну прежде всего — с наступающим!!
      Да ведь я написала это эссе не для споров. Спорить тут абсолютно не о чем. Просто я систематизировала (зафиксировала) ВСЕ виды использования чужого текста — по крайней мере, известные мне. Это эссе пригодится многим для всяких раздумий.
      Если хочешь, это маленькая энциклопедия заимствований.
      Имен тут много всяких, в том числе и древних, и современных писателей и художников.
      Но я, видишь, не прокурор. Это информация к размышлению.
      Надо быть милостивыми, и по возможности молиться за врагов наших.
      А развал СП — он назревал долго. Печалиться нечего. Пройдут времена, и он опять соберется. Если к тому времени будет еще жива сама эта структура.
      Тебе СПАСИБО за рассказ!!! Он прекрасен. Ты сильный и настоящий художник.
      И будь им впредь.
      С Новым 2018-м!!!!! Обнимаю.

  6. Ваше эссе, уважаемая Елена, новогодний подарок!
    Раздумывала: у кого бы спросить?! Интернет не ответил.

    Люблю пародии. С небольшим преувеличением могу сказать, что на том, старом «Парнасе дыбом» училась читать. Прозрачные листочки со светло-синим текстом…
    «У старушки-колдуньи, крючконосой горбуньи…»
    Теперь с удовольствием пишу пародии сама. Читаю множество произведений симпатичного мне автора с ярко выраженным стилем, излюбленной темой; напитываюсь словечками, способами выражения и – вот он, новый сюжет с авторскими приёмами.
    Например, «улыбка на ширину приклада» (с) – блеск! Использую бестрепетной рукой.
    Персонажи перемешаны, рассказы проникают один в другой, автор узнаваем на сто процентов, но произведение новое. Моё. Всё хорошо, герой пародии доволен, все смеются.
    А в глубине души… «А в глубине кармана патроны для нагана…»
    Уж не плагиатор ли я?! Где грань допустимого цитирования в ПАРОДИИ?
    Ведь это всего лишь литературная игра. (Процитировала Вас неточно и без кавычек умышленно!)
    Спасибо за интереснейшую статью!
    Но вопрос остался…

    1. Наташа, дорогая!!! С наступающим!
      Пародия — это, конечно же, ЖАНР. А это значит — в жанре не только позволено горстями брать чужой текст, но все на нем основывать — т.е. текст собственно пародии!
      Пародия, «памятник» (жанр, рожденный Горацием), литературный перевод — это все ЖАНРЫ. И они основаны целиком и полностью на использовании чужого текста. Просто атмосфера пародии — всегда веселье, а атмосфера перевода и «памятника» — «на полном серьезе».
      И: пародия — это, да, литературная игра! Игра предполагает развлечение, веселье, смех, когда произведение автора предстает как в комнате смеха, как в кривом зеркале, — и пародия может быть злой и смешной, может быть доброй и смешной, может быть доброй и несмешной, и (самое плохое) может быть злой и несмешной (если пародист ненавидит автора, но это бывает, слава Богу, крайне редко )))))
      Поэтому вперед, в пародию! там позволено всё! Абсолютно ВСЁ!
      Правда, одно пожелание к любой пародии (в любом жанре): текст лучше не переписывать, а варьировать так, чтобы автора был узнаваем, но все находки были ваши.
      Наташенька! с наступающим еще раз!! до встречи в 2018-м на страницах любимого журнала Za-Za!!! :-* :-* :-*

      1. Уважаемая Елена, спасибо за обстоятельный ответ!
        Вы предлагаете в пародии вообще обходиться без цитирования.
        Сохранять дух, но не букву…
        Ох, тяжело это. Но, безусловно, правильно.
        «…Козлик жил дымносерый, молодой, как весна». Да, прямого заимствования-то и нет!
        Попытаюсь и я. Грешна, нравятся мне пародии.

        С Новым Годом! Примите наилучшие пожелания творческих удач и новых побед!
        Наташа

        1. Наташа, милая, в пародии обычно цитата из пародируемого текста ставится эпиграфом! и все, так просто )))
          Обнимаю!